Плач

— Извините. Когда опасно говорить о некоторых вещах в общей компании и находишь кого-то, кому можно доверять, люди только о них и говорят. Наверное, это снимает напряжение. Но мы не должны переносить его на вас.
— Ничего, всё в порядке. Я не люблю такие ужины, где все боятся говорить что-либо, кроме банальностей, — заверил я его и, помолчав в нерешительности, спросил: — Кстати, как вы думаете, есть сейчас в Лондоне анабаптисты?
— Почему вы спрашиваете? — нахмурился мой собеседник.
— Такой вопрос возник у меня в связи с одним делом, которое я веду. Их вера очень странная — что только крещение во взрослом возрасте имеет смысл, что Христос не имел человеческой плоти и, конечно, что власть земная должна быть свергнута и все люди должны быть равны и жить сообща.
Коулсвин в отвращении скривил губы:
— Это буйные сумасшедшие. Они принесли в Германию кровь и разрушение.
— Я слышал, что большинство из них, придерживаясь своих воззрений на общество, теперь отказались от насилия как средства для построения такого общества. — Мне подумалось, что другие средства могут включать публикацию радикальной книги королевы, если эти люди решат, как бы ни было ошибочно это решение, что такая мера послужит их политическим целям.
— Всех найденных сожгли, — ответил Филип. — Если кто-то и остался, они не высовываются. Они могут действовать нелегально: я полагаю, среди них есть старые лолларды, а у лоллардов в этом богатый опыт.
— Но, возможно, и анабаптисты не могут удержаться от опрометчивых разговоров, — задумчиво сказал я. — В конце концов, они тоже люди, как и все другие.
Похоже, моего собеседника встревожил этот разговор.
— И все же не следует якшаться с подобными людьми, — заявил он.
— Конечно, — горячо поддержал его я, — вы правы.
Вернулась Этельреда с пудингом, и мы прекратили говорить о политике. Мастер Коулсвин спросил, откуда я родом: он не мог распознать мое произношение, и я рассказал ему о Личфилде, рассказал забавные истории про бедную монашескую школу, где я получил начальное образование. Уже стемнело, и в канделябрах зажгли свечи. К девяти на меня навалилась такая усталость, что было трудно держать глаза открытыми, и я с извинениями откланялся. Хозяин дома проводил меня до двери, и на крыльце мы пожали друг другу руки.
— Спасибо, что пришли, мастер Шардлейк, — сказал Филип. — Простите беспокойство моей жены, но времена…
— Я понимаю, — улыбнулся я.
— Спасибо, что выслушали нас. Я действительно думаю, что вы благочестивый человек.
— Многие с вами не согласятся.
— Изучать Библию и молиться, — мой собеседник убедительно посмотрел на меня, — вот путь, единственный путь к спасению.
— Возможно. Но как бы то ни было, вы со своей супругой должны вскоре прийти ко мне на ужин.
Я чувствовал, что Коулсвины слишком изолировали себя своими тревогами и это не шло им на пользу.
— Мы будем очень рады. — Коллега сжал мне руку. — Дай вам Бог доброй ночи!
— И вам, мастер Коулсвин.
— Зовите меня Филип.
— Тогда вы должны звать меня Мэтью.
— Договорились.
Хозяин закрыл дверь, и мои глаза не сразу привыкли к темноте. Светила луна, но нависающие крыши домов оставляли наверху лишь узкую полоску неба.
Направившись к конюшне, я заметил какое-то движение в темноте. Я вздрогнул, но тут же понял, что это всего лишь потерявшаяся собачонка, все так и бегавшая по улице в поисках своего хозяина. Я спугнул бедную тварь, и она юркнула в дверь напротив.
Там раздался глухой удар, тявканье, и собачонка вылетела из дверей и шлепнулась у моих ног со сломанной пинком шеей.
Я отскочил, вглядываясь в темноту дверного проема, и моя рука потянулась к ножу. Я был слишком беспечен. Если это Дэниелс и Кардмейкер, они могут убить меня мгновенно. Но тут, к моему удивлению, на улицу вышла Изабель Слэннинг, которую сопровождали двое слуг в ливреях. Одного я узнал — с ним она обычно приходила на консультации в Линкольнс-Инн. Она встала передо мной, глядя прямо мне в лицо, и лунный свет странно играл на ее чертах, отчего ее неестественно большие глаза сверкали.
 
Женщина торжествовала.
— Итак, мастер Шардлейк, — злобно прошептала она, — я оказалась права! Вы не только ездите вместе с мастером Коулсвином, но и ужинаете с ним. Он называет вас благочестивым человеком, вы его союзник…
— Мадам, — ответил я, заметив, что мой голос дрожит от потрясения, — я уже говорил вам: юристы соблюдают вежливость по отношению друг к другу. Они не поглощены слепой злобой, как вы!
Один из слуг за спиной моей клиентки ухмыльнулся.
Сама же она вскинула голову.
— Я, мастер Шардлейк, обеспокоена правосудием! Одинокая женщина столкнулась с союзом еретиков! Теперь я не сомневаюсь, что так называемый архитектор, приходивший утром представлять мои интересы, был тоже в сговоре с моим братом!
— Это вы выбрали его!
— Это часть заговора с моим братом! — Миссис Слэннинг помахала тощим пальцем у меня перед носом. — Но у меня есть время, и я не пожалею сил в поисках справедливости! Уже не в первый раз я провожу вечер у дома этого человека, чтобы узнать, кто сюда входит и выходит. И сегодня я увидела — вас! — Последнее слово прозвучало как обвинительный приговор. До меня дошло, что Изабель не просто немного не в себе.
Она улыбнулась. Раньше я никогда не видел ее улыбки и лучше бы не видел и дальше — широкая гримаса расколола ее лицо, обнажив длинные желтые зубы. В ней было что-то дикое.
— Так вот, сержант Шардлейк! — Она возвысила голос. — Вы больше не представляете мои интересы! Я найду юриста, который будет вести мое дело честно, без еретических заговоров! И о ваших делишках я напишу властям Линкольнс-Инн!
Я чуть не рассмеялся. Лучшего известия, чем избавление от Изабель, было и не придумать. Что же касалось жалобы, основанной на этих фактах, то даже казначей Роуленд похихикает над ними у себя за столом.
— Если ваш новый юрист свяжется со мной, миссис Слэннинг, я буду счастлив передать ему документы и ответить на все вопросы, — заявил я в ответ. — А теперь мне пора домой.
Дверь Филипа открылась. Его привлек шум, и его перепуганная жена тоже хотела знать, что происходит. Он в изумлении уставился на мою теперь уже бывшую клиентку.
— Брат Шардлейк, в чем дело? — спросил хозяин дома.
— Ни в чем, — ответил я. — Счастлив вам сообщить, что миссис Слэннинг меня уволила! Миссис Коулсвин, ваш муж говорил, что вам казалось, будто кто-то следит за вашим домом. Так вот: то была вот эта сумасшедшая карга.
Изабель направила на меня свой тощий палец.
— Я доберусь до вас! До всех вас доберусь! — выкрикнула она, после чего повернулась и пошла прочь в сопровождении слуг.
Этельреда Коулсвин заплакала.
— Ничего, ничего, любовь моя, — сказал Филип, — это была всего лишь несчастная сумасшедшая.
— И она не вернется, — успокоил ее я. Однако мои глаза невольно привлекла бедная мертвая собачонка. Пинок должен был быть очень свирепым, не иначе, чтобы вот так сломать шею животному, а Изабель в дверном проеме стояла впереди своих слуг. Значит, это сделала она.
  
Глава 20
 
В ту ночь я спал крепко, но проснулся рано, полный страхов и досады. Мне вспоминалась дикая ярость Изабель Слэннинг, и я был уверен, что она бы хотела обойтись со мной так же, как с той несчастной собачонкой.
Раздался стук в дверь, и вошел Мартин с полотенцем и горячей водой в тазике. Лицо его, как всегда, ничего не выражало.
— Дай вам Бог доброго утра, хозяин, — сказал он. — Снова прекрасный теплый день.
— Добрый день, Мартин. Пусть такие дни продлятся, — ответил я.
Пока стюард ставил тазик на стол, я взглянул ему в крепкую спину, гадая, что происходит в этой коротко остриженной голове. Что он искал тогда у меня в столе? А еще Джозефина сказала, что, когда Броккет пришел ко мне работать, он постоянно расспрашивал про моих друзей и знакомых. Пытался совать нос в мою жизнь. Мартину, как я напомнил Джозефине, нужно было кое-что знать обо мне, чтобы выполнять свои обязанности стюарда. Его прежний хозяин, тоже барристер, дал ему прекрасную рекомендацию: они с Агнессой проработали у него десять лет и ушли только потому, что он оставил работу и отправился на покой в деревню. У меня не было его адреса, так что я не мог с ним связаться.