Плач

— Я рад, что ты зашел. В Тауэре в эти месяцы была горячая пора. — Эдмунд многозначительно приподнял брови.
— Разве не сэр Энтони Кневет выполняет основную рутинную работу?
— Да, но ответственность остается на мне. И сэр Энтони стал совать нос кое-куда, куда не следует… — Сэр Уолсингэм прервался, пренебрежительно махнув рукой, и тут же сменил тему. — Как дела при дворе Ее Величества?
— Теперь полегче, — осторожно ответил лорд Уильям. — А как твоя семья? Как твой умный племянник Фрэнсис?
— Он теперь в Кембридже. Быстро растет, — грустно заметил его старый друг. — Напоминает мне, что я старею. В последние месяцы я почувствовал свой возраст.
— Я тоже, — с чувством сказал лорд Парр. — В старости жизненные соки изменяются и замедляются, не правда ли? — И тут он как бы между делом продолжил: — Сэр Эдмунд, прошу тебя о небольшом одолжении. Сержант Шардлейк — барристер в Суде по ходатайствам, он действует в интересах моей жены, и у него дело на Михайловскую сессию, в части которого здешние записи могли бы пролить свет на кое-что.
— О? — Уолсингэм посмотрел на меня.
Дядя королевы изложил историю о вымышленном свидетельстве. Эдмунд пронзительно взглянул на меня маленькими усталыми глазами.
— Говорите, между двенадцатым июня и пятым июля? — Он хмыкнул, глядя на меня. — А вы знаете, кто тогда был здесь?
Я помолчал, будто бы вспоминая.
— Анна Эскью?
— Именно. И не так много других. К тому времени жара стала нестерпимой. — Сэр Эдмунд состроил гримасу. — Впрочем, не для нее. — Он посмотрел на лорда Парра. — Ты ручаешься за него?
— Ручаюсь.
Уолсингэм повернулся ко мне:
— Кто этот свидетель?
Я назвал первое пришедшее в голову имя:
— Коттерстоук. Эдвард Коттерстоук.
Сэр Эдмунд покачал головой:
— Не помню такого имени. Но можете спуститься в камеры и посмотреть записи, раз лорд Парр за вас ручается. — Он вдруг рассмеялся. — Не смотрите так, мастер законник, я не запру вас там!
Уильям тоже рассмеялся и проворчал:
— Сэр Эдмунд оказывает вам милость, Мэтью. Официально эти документы закрыты для посторонних.
— Простите, сэр Эдмунд. Премного вам благодарен, — сказал я.
Констебль насмешливо рассмеялся:
— Да, одно название темниц Тауэра вызывает у людей страх, для чего отчасти эти темницы и нужны.
Он что-то черкнул на листке бумаги и позвонил в колокольчик у себя на столе. Когда явился стражник, сэр Уолсингэм велел ему:
— Отведи этого законника в темницы посмотреть записи о заключенных с двенадцатого июня по пятое июля. Проследи, чтобы ничего не записывал. — Он бросил на меня насмешливый взгляд. — А потом в целости и сохранности приведи обратно сюда.
* * *
Стражник повел меня обратно по лестнице вниз и через большой зал. Это был здоровенный мужчина за тридцать, и он сильно хромал. Как и сэр Эдмунд, этот человек принял мой опасливый взгляд на дверь как должное.
— Ищете имя, сэр? — спросил он.
— Да, имя свидетеля, который утверждает, что его допрашивали в Тауэре. Думаю, он лжет.
— Странная ложь.
— Он, наверное, решил, что я не смогу проверить здесь…
Стражник поморщился от боли:
— Можно мне постоять, сэр? Нога болит.
— Конечно.
— В прошлом году один французский солдат ткнул эспонтоном [33] в Булони.
— Сочувствую. Я знаю, это была тяжелая кампания.
— Зато после этого мне дали эту работу — больше не буду воевать… Ну, вроде бы отпустило, сэр, спасибо.
Затем мой спутник поговорил со стражником у двери к темницам. Дверь открылась, и мы стали спускаться по отвратительным каменным ступеням, скользким от зеленой тины, так как мы уже опустились ниже уровня реки. Свет давали только едко дымящие факелы. В самом низу была дверь с решеткой, которую я хорошо помнил. Мой сопровождающий позвал, и за решеткой показалась грубая небритая физиономия.
— Да, сэр?
— У этого джентльмена есть разрешение посмотреть журнал. — Бывший солдат передал сквозь прутья решетки записку от сэра Эдмунда. Человек с той стороны посмотрел на нее, а потом внимательно изучил меня, прежде чем снова повернуться к моему сопровождающему.
 
— Вы подождете его и заберете обратно?
— Да.
Послышался звон ключей, и тяжелая дверь отворилась. Я вошел в сырой и вонючий длинный коридор с голыми древними каменными стенами. Вдоль него виднелись зарешеченные двери темниц. Здесь было холодно даже в разгар лета. Я заметил — странные вещи люди замечают в такие моменты, — что обстановка в центральном коридоре изменилась: стол, единственная мебель здесь, был больше, чем пять лет назад, и стоял у стены, чтобы не загораживать проход. Он был завален бумагами, и за ним кто-то сидел. Я увидел большой раскрытый гроссбух.
Стражник, который впустил меня, осмотрел меня с головы до ног.
— Цель вашего прихода, сэр? — спросил он. Его голос звучал тихо, но без уважения.
— Я Мэтью Шардлейк, сержант юстиции, — ответил я и рассказал ему историю про сомнительного свидетеля. Было нелегко лгать под таким жестким внимательным взглядом.
— Что ж, если сэр Эдмунд разрешил… — наконец неохотно проговорил охранник. — Но ничего не записывайте, только быстро просмотрите имена.
— Понимаю.
— Мое имя Арденгаст. Я за это отвечаю.
Без дальнейших комментариев тюремщик подвел меня к столу. Сидевший там был крупным мужчиной средних лет в кожаной куртке и с неопрятной растрепанной бородой. Он выпрямился при нашем приближении. Арденгаст сказал:
— Ховитсон, этот человек пришел посмотреть записи в журнале с двенадцатого июня по пятое июля. Ищет имя свидетеля по своему делу.
Человек в кожаной куртке нахмурился:
— Это не имеет отношения к…
— Нет. Какое-то судебное дело, — махнул рукой Арденгаст и снова посмотрел на записку Уолсингэма. — Имя Эдвард Коттерстоук. Не помню такого.
— Я тоже, — сказал его коллега.
— То-то и оно, — сказал я. — Думаю, он солгал, что был здесь.
Арденгаст обернулся ко мне:
— Оставляю вас с Ховитсоном, а у меня дела. — Он отошел, отпер дверь в дальнем конце помещения и вышел.
Откуда-то из-за этой двери послышался отдаленный вопль. Я посмотрел на темные зарешеченные окошки камер. Они казались пустыми, но кто знал, какие несчастные души и избитые тела лежали внутри? Мне подумалось об Анне Эскью, одинокой и напуганной.
Ховитсон пододвинул к себе большой гроссбух, и я увидел в нем два столбца: в одном было записано время прибытия и убытия заключенного и его имя, а в другом, поменьше, стояла подпись дежурившего. Почерк был неразборчивым, корявым, и я не мог прочесть фамилии вверх ногами. Тюремщик перевернул несколько страниц, время от времени останавливаясь, чтобы послюнить измазанный чернилами палец, а потом откинулся на спинку стула.
— Нет фамилии Коттерстоук, сэр. Я так и думал, что нет. — Он посмотрел на меня с удовлетворенной улыбкой.
— Ну и хорошо, — ответил я. — Я так и думал, что свидетель лжет. Однако я должен посмотреть книгу сам. Судебные правила требуют, чтобы я подтвердил то, что видел лично. Простое повторение того, что мне сказали, будет квалифицировано как слухи, и потому неприемлемо.
Ховитсон сдвинул брови:
— Знать не знаю ваших судебных правил. А книга эта секретная.
— Я знаю. Но я только проверю, что этой конкретной фамилии там нет, вот и все.
Охранника по-прежнему одолевали сомнения.
— Таков закон, — настаивал я. — Сэр Эдмунд сказал, что я могу посмотреть книгу.
— У нас здесь свои законы, сэр. — Мой собеседник улыбнулся с долей угрозы, вызывающе сделав ударение на последнем слове.
— Я понимаю, любезнейший. Если хотите, я могу попросить сэра Эдмунда написать записку более конкретно, чтобы удовлетворить вас.
Ховитсон хмыкнул:
— Ладно, но только быстро. Не задерживайтесь на именах. У нас и так хватает выскользнувших отсюда слухов.
— Я понимаю.