Плач

— Знаешь, по пути сюда я подумал, как мало среди моих друзей католиков или традиционалистов. В эти последние годы большинство людей замкнулись в том или другом круге общения, не правда ли? Часто даже не задумываясь об этом.
— Ради безопасности — да, как это ни грустно. У меня мало пациентов среди радикалов и реформаторов. Моя практика началась с людей, так сказать, моих взглядов, они рекомендовали меня своим друзьям, и так оно и продолжается. У тебя, наверное, то же самое.
— Да. Хотя, кстати, я рекомендовал тебя еще одному человеку, которого беспокоит спина. Придворному вышивальщику королевы.
Малтон улыбнулся:
— Значит, он сочувствует реформаторам.
— Понятия не имею. — Я снова взглянул на него. — Ты когда-нибудь сомневаешься, Гай, что твой взгляд на Бога правильный?
— Всю жизнь я был жертвой сомнений, — серьезно ответил врач. — Одно время, как когда-то говорил тебе, я сомневался в существовании Бога. Но я верю, что если в человеческой душе борются вера и сомнение, душа от этого становится сильнее и честнее.
— Возможно. Хотя в последние дни во мне больше сомнений, чем веры. — Я в нерешительности помолчал. — Знаешь, я всегда считал людей, непоколебимых в своей вере, самой опасной категорией. Но совсем недавно я засомневался в этом: ведь куда опаснее кажутся люди вроде высших лиц при дворе — Ризли или Рича, — которые переходят с одной стороны на другую, следуя своим амбициям.
— Во что ты снова впутался, Мэтью? — тихо спросил Гай.
Я ответил с неожиданным пылом:
— В нечто такое, о чем не должен говорить друзьям, чтобы защитить их.
Медик некоторое время молчал, а затем сказал:
— Если я могу помочь, то в любое время…
— Ты настоящий друг.
«Еще один, кого собственная совесть поставила на другую от Екатерины Парр сторону», — подумал я и, чтобы сменить тему, спросил:
— Скажи, что ты собираешься узнать по этой старой кости? Наверняка что-то гораздо более полезное для человечества, чем делает любой юрист или член Тайного совета.
* * *
На следующий день я вышел из дома рано утром, чтобы зайти в контору до того, как отправиться в Уайтхолл. Все — Барак, Овертон и Скелли — уже были там и работали. Я был благодарен им всем. Джон Скелли всегда был трудолюбивым и верным работником; Николаса, небольшим авансом, можно было считать ответственным человеком, а Джек с удовольствием ими руководил. Когда я вошел, он давал Николасу кучу бумаг, чтобы тот расставил их на полках.
— И на этот раз не потеряй никакого документа, — весело сказал он.
Я поблагодарил их всех за ранний приход, а потом обратился к Овертону:
— Николас, тут есть одна работенка, которую я бы хотел поручить тебе. — И я дал ему список, который мне вчера подготовил вышивальщик Галлим, вместе с обрывком кружев, аккуратно завернутым в бумагу. Я добавил туда несколько шиллингов из своего кошелька, на которых медь уже просвечивала сквозь серебро на носу у короля. — Я хочу, чтобы ты обошел всех вышивальщиков из этого списка и посмотрел, не узнает ли кто-то из них свою работу. Вероятно, это кружево изготовил один из них. Скажи, что я консультировался с мастером Галлимом — он один из самых уважаемых членов их гильдии. Но не говори, в чем дело. Можешь это сделать? Воспользуйся своим джентльменским шармом.
Барак фыркнул:
— Шармом? Этот длинный парень?
Николас пропустил его слова мимо ушей.
— Несомненно, мастер Шардлейк, — заверил он меня.
— Хорошо бы сегодня утром, — добавил я.
— Сейчас. — Овертон взял кипу документов со своего стола, вывалил обратно на стол Джеку и весело улыбнулся: — Боюсь, придется оставить это вам.
* * *
На этот раз я взял лодку до Общей пристани Уайтхолла и, когда мы приблизились, надел робу со значком королевы. На Общей пристани лодочники выгружали товары для дворца, толкаясь со слугами и посетителями. Стражник, как обычно, проверил мое имя и направил меня в помещение королевской стражи. Я прошел по коридору, примыкающему к кухням, и заметил через открытые двери поваров и поварят, готовивших еду для нескольких сотен человек, имевших право обедать в Большом зале и апартаментах. У людей на кухне не было официальных значков — только дешевая льняная одежда, а сейчас, в июльскую жару, некоторые из них разделись до пояса. Я прошел мимо, пересек Большой зал под великолепной крышей на балках, а оттуда вышел во двор. Это был день раздачи милостыни, и чиновники из соответствующей службы стояли у главных ворот, протягивая пакеты с едой толпящимся рядом нищим, за которыми внимательно наблюдала стража. Остатки каждого дворцового обеда, содержащего больше яств, чем можно съесть, обычно ежедневно распределяли по больницам и благотворительным организациям, но дважды в неделю их раздавали у ворот в знак королевской щедрости.
 
Большинство людей во дворе не обращали внимания на эту сцену, занимаясь своими обычными делами, но я увидел, что двое мужчин наблюдали за этим. Я узнал обоих — они были на сожжении. Один, в шелковой сутане и коричневой меховой накидке, был епископом Стивеном Гардинером. Вблизи его суровое лицо с густыми сдвинутыми бровями, круглым, как луковица, носом и широкими губами было поистине грозным. Рядом с ним стоял государственный секретарь Уильям Пэджет. Как обычно, на нем была коричневая роба и шапка. У робы был длинный горностаевый воротник — густой белоснежный мех с черными крапинками. Он нежно поглаживал его, как кошку, своей квадратной ладонью.
Я услышал, как Гардинер сказал:
— Посмотрите на ту женщину, бесстыдно проталкивающуюся мимо мужчин, протягивая свои лапы за едой. Неужели смитфилдское зрелище не показало городу, что женщины должны знать свое место?
— Если надо, мы покажем им снова, — ответил Пэджет.
Они не пытались приглушить голос, вполне довольные, что их слышат. Стивен продолжал хмуриться на толпу нищих, и этот его сердитый взгляд словно бы показывал, как этот божий человек обращает свое лицо к миру. Впрочем, Уильям не проявлял большого интереса к зрелищу. Проходя у них за спиной, я услышал, как он сказал:
— Томас Сеймур вернулся с войны.
— Этот человек много о себе мнит, — презрительно ответил Гардинер.
Пэджет улыбнулся, показав тонкую полоску белых зубов в густой бороде.
— Он плохо кончит, ничего не добившись.
Я пошел дальше, вспомнив, как фрейлины говорили про Томаса Сеймура в покоях королевы. Он был братом видного реформаторского советника лорда Хартфорда, и Екатерина Парр после смерти своего второго мужа вышла бы за него замуж, если б не вмешался король. Я знал, что королева и Сеймур с тех пор осмотрительно держались подальше друг от друга и Томас часто выполнял военные миссии на море или отправлялся с дипломатическими поручениями. Раньше я имел с ним дела, не очень приятные. Пэджет был прав: это глупый и опасный человек, протеже своего амбициозного брата. Интересно, какие чувства вызвало у королевы его возвращение?
Я снова прошел в помещение стражи, поднялся по лестнице и вошел в приемную. Окружающее великолепие по-прежнему изумляло меня. Витиеватость, цвета и разнообразие украшений опять поразили меня: взгляд то и дело задерживался на каком-нибудь узоре на колонне, захваченный замысловатой деталью изображенных листьев лозы, и тут же отвлекался на какой-нибудь кричащий красками гобелен с классической сценой. Меня и на этот раз привлек портрет королевской семьи, на котором была изображена леди Мэри, а за спиной у нее — дурочка Джейн. Я прошел мимо, не привлекая к себе внимания: несомненно, горбатый юрист из Научного совета королевы пришел обсудить вопросы, связанные с ее землевладением.
Найдя мое имя в списке, стражник пропустил меня в личные покои королевы. Там, у окна, снова сидела за шитьем стайка фрейлин. И снова жена Эдварда Сеймура леди Хартфорд бросила на меня высокомерный взгляд. Спаниель герцогини Саффолкской, увидев меня, тявкнул, и хозяйка пожурила его:
— Не шуми, глупый Гардинер! Это опять пришел странный законник.