Плач

— Спасибо, что поговорили со мной. Сколько юристов с радостью перевели бы это дело в Канцлерский суд ради личной выгоды!
Билкнап бы точно перевел, подумал я, разве что у него бы никогда не хватило терпения сносить придирки и язвительные замечания Изабель. Он всегда предпочитал всякие сомнительные земельные сделки, где все совершалось во мраке.
Коулсвин застенчиво улыбнулся.
— Чтобы закрепить наше согласие, может быть, вы окажете мне честь отужинать со мной и моей женой. В среду?
Я заколебался. Правила запрещают барристерам противостоящих сторон обсуждать своих клиентов у них за спиной, но не запрещают вместе ужинать. Иначе что бы осталось от нашей светской жизни?
— Буду рад, — согласился я. — Хотя сейчас я веду одно не связанное с этим дело, которое отнимает много времени. Могу я позволить себе вольность согласиться, но оставить за собой возможность отказаться в последний момент?
— Несомненно.
Я вздохнул:
— По сравнению с тем делом спор о завещании миссис Коттерстоук кажется не стоящим выеденного яйца.
— Да он такой и есть.
Я печально улыбнулся:
— Да. Но, к сожалению, не для наших клиентов.
Я проводил своего коллегу до дверей и видел в окно, как его приземистая фигура удаляется к воротам. Потом мои глаза переключились на закрытые ставнями окна Билкнапа, и я глубоко вздохнул.
  
Глава 11
 
(продолжение)
 
Я пересек двор дома Стивена Билкнапа, вспоминая его странное поведение прошлой осенью — те неожиданные попытки примирения, которые я отверг, поскольку не мог ему доверять. Я постучал в дверь, и мне открыл привратник.
— Меня позвали навестить брата Билкнапа, — сказал я ему.
Он мрачно посмотрел на меня:
— По словам его сиделки, это, наверное, последний день, когда его можно навестить. Я провожу вас.
Мы взобрались по длинной деревянной лестнице, минуя другие конторы, пустые по случаю воскресенья. Очень немногие барристеры жили при конторе. Я не был в комнатах Стивена несколько лет и помнил только, что там неопрятно и пыльно. Ходили слухи, что он хранил там свой сундук с золотом и по ночам перебирал монеты.
Привратник постучал, и дверь открыла пожилая женщина в чистом фартуке и коротком чепце на седых волосах.
— Я сержант Мэтью Шардлейк, — представился я.
Сиделка сделала книксен.
— А я — миссис Уоррен, мастер Билкнап нанял меня сидеть с ним. Он получил вашу записку, — сказала она и продолжила тем же холодным безучастным тоном: — У него большая опухоль в желудке, и доктор говорит, что ему осталось недолго. Еще день или два.
— У него нет родных, кого можно вызвать?
— Он не хочет ни с кем общаться. Думаю, у них случился какой-то разлад много лет назад. Когда я спросила его, он ответил, что не видел свою семью со времен прежнего короля.
Я прикинул, что с тех пор прошло около сорока лет. Тогда Билкнапу не было и двадцати. Возможно, еще одна семейная свара — вроде той, которую я только что обсуждал.
Женщина посмотрела на меня с любопытством:
— Вы единственный, кого он хотел увидеть. Кроме доктора и строителя, сюда никто не приходил.
«Строителя?» — удивился я, а сиделка тем временем продолжала рассказывать:
— Если не считать священника. Сегодня утром мастера Билкнапа соборовали. — Значит, его смерть была действительно близка. — Я проведу вас к нему, — сказала миссис Уоррен, ведя меня по пыльному коридору, и вдруг понизила голос: — Он не хочет открывать ставни, не знаю почему. Предупреждаю, у него в комнате плохо пахнет.
Она сказала правду. Когда дверь в полутемную комнату открылась, мне в нос ударил запах немытого тела и нездорового гнилого дыхания. Я вошел вслед за сиделкой. Комната была обставлена бедно — сундук для одежды, пара деревянных стульев, кровать и стол, заставленный пузырьками и флаконами с лекарствами. По крайней мере, кровать была широкой и с виду комфортабельной.
Билкнап всегда был сплошь кожа да кости, но теперь его фигура под одеялом напоминала скелет; кожа на черепе так натянулась, что на лице выступали только уши и нос, а руки лежали на простыне, как белые птичьи лапы.
 
— Кажется, он спит, — тихо сказала добрая миссис Уоррен и склонилась над умирающим. — Да, спит. Каждый раз, когда я наклоняюсь над ним, я думаю, что сейчас увижу, что он умер, но он еще дышит. — Впервые я услышал в ее голосе нотку человеческого сочувствия.
Она легонько встряхнула Стивена за плечо. Его глаза открылись — те незабудочно-голубые глаза, которые всегда блуждали и никогда не смотрели на людей прямо. Но сегодня он посмотрел мне в глаза, а потом с усилием улыбнулся, открыв желтые зубы.
— Брат Шардлейк. — Его голос был не громче шепота. — Ага, я знал, что если пошлю тебе золото, ты придешь.
Я пододвинул к кровати один из стульев. Билкнап взглянул на сиделку и коротко сказал:
— Уйдите, Джейн.
Она сделала книксен и вышла.
— Могу я что-нибудь для тебя сделать? — спросил я.
Мой давний враг устало покачал головой:
— Нет. Я просто хотел увидеть тебя в последний раз.
— Жаль видеть тебя в таком состоянии.
— Нет, — спокойно проговорил он. — Давай говорить начистоту. Ты всегда меня ненавидел, а я — тебя.
Я не ответил. Дыхание с хрипом вырывалось у больного из груди. Потом он начал говорить шепотом, и я ощутил у себя на лице его зловонное, гнилостное дыхание:
— Что теперь будет?
— Никто из нас не может этого точно знать, брат Билкнап, — с чувством неловкости сказал я. — Мы все должны верить в Божье милосердие к нашим душам…
Глаза Стивена уставились в мои глаза.
— Нет, мы с тобой знаем лучше. Думаю, хотя бы в этом мы сходимся. Мы оба знаем, что у человека нет души — не больше, чем у кошек и собак. И потом не будет ничего. Ничего. Только темнота и тишина.
Я покачал головой:
— Я в этом не так уверен, как ты. Нельзя знать точно. Я не знаю, что такое или кто такой Бог, но возможно, он есть.
— Нет, — вздохнул Билкнап. — Надо мной совершили ритуалы, но только потому, что это было необходимо, чтобы составить завещание. — Он снова улыбнулся, и в глазах его появилась мечтательность. — Все мои деньги, все мое золото уйдет на постройку огромной мраморной гробницы в церкви в Линкольнс-Инн, позолоченной и расписанной гробницы, с изображением меня в натуральную величину в моей робе сверху. И гробница будет окаймлена золотом, чтобы все будущие поколения помнили брата Стивена Билкнапа. Я оговорил все детали с человеком, который построит ее. — Умирающий еле слышно рассмеялся. — Казначей Роуленд очень меня отговаривал, но золото одолело все доводы, как одолевает всегда.
Я не знал, что сказать. Билкнап наверняка знал, как его не любят. Был ли это последний вызов всем — построить памятник величественнее, чем у любого другого? Я с грустью подумал, что на это ушло все заработанное им за всю жизнь. Но кое-что меня озадачило.
— Ты говоришь, что уверен, будто никакой жизни после смерти нет, и все же спросил меня, что будет потом, — обратился я к нему.
Он издал горловой болезненный смех.
— Я имел в виду не что будет со мной, Мэтью Шардлейк. Я имел в виду: что будет теперь с тобой?
— Я тебя не понимаю.
— Я хотел пожить, чтобы увидеть, что будет с тобой. — Стивен вдохнул и вздрогнул от боли. — И с твоей хорошей подругой-королевой.
Я вытаращил глаза. Что он может знать об этом?
— О чем ты? — резко спросил я, наклонившись над ним.
Билкнап удовлетворенно посмотрел на меня и закрыл глаза. Теперь я рассердился, сообразив, что он хитрил до самого конца. Я встряхнул больного, но он снова впал в забытье и даже не пошевелился. Я смотрел на него какое-то время, а потом понял, что уже не могу выносить страшного смрада: меня стало подташнивать. Я подошел к окну и распахнул ставни. На кровати осталась лежать неподвижная фигура, на которую не падал солнечный свет, белая и исхудавшая.
Дверь открылась, и вошла сиделка. Она подошла к своему подопечному и проверила его дыхание, а потом с сердитым видом взглянула на меня.