Плач

— Что бы вы ни рассказали мне о нем, ему это уже не причинит вреда. Старик Хаффкин кое о чем намекал мне…
— Это может повредить Элиасу. Если он попадет в руки Гардинера и его волков.
— Я отчитываюсь только перед лордом Парром и королевой.
Джеффри вытаращил глаза:
— Перед самой королевой?!
— Да, — ответил я и добавил с ноткой гордости: — Я знал ее, когда она была еще леди Латимер.
— Я думаю, Грининг был очень радикален. — Оукден серьезно посмотрел на меня. — «Известный человек».
Я вздрогнул. Это было кодовое слово для обозначения лоллардов, а теперь и анабаптистов. А печатник продолжал:
— Можете ли вы гарантировать, что все, что я расскажу вам об Элиасе, не ввергнет его в беду? — Он говорил тихо, сосредоточенно, напомнив мне еще раз, как опасно рассуждать о религии радикалов.
Некоторое время я молчал в нерешительности. Я знал, что по крайней мере лорд Парр будет безжалостен, если решит, что это необходимо для защиты королевы. А любое упоминание об анабаптизме — это все равно что сунуть палку в осиное гнездо. И я ответил:
— Обо всем, что может повредить подмастерью, я доложу только лично королеве. Ее милосердие и верность друзьям хорошо известны всем.
Оукден встал и посмотрел в окно на хибару Грининга.
— У этого сарая тонкие стенки. К Армистеду приходили друзья и гости, с которыми он вел громкие религиозные дискуссии. Особенно этим летом, когда из-за жары все держали окна нараспашку. Я иногда слышал их разговоры — скорее споры, иногда слишком громкие, чтобы оставаться безопасными. По большей части я слышал только гул голосов, случайные фразы, но и этих фраз бывало достаточно, чтобы навострить уши. Собирались очень странные компании. Человек шесть, иногда семь, но всегда присутствовали трое — шотландец, голландец и англичанин, все известные как местные радикалы.
— Маккендрик, Вандерстайн и Кёрди.
Джеффри кивнул.
— Думаю, мастер Кёрди — довольно состоятельный человек. Мастер Грининг однажды рассказывал мне, что тот посылал одного из своих помощников помогать ему в строительстве этой хибары. Шотландец тоже помогал: помню, что видел его. Это большой сильный парень.
— Значит, Грининг знал их почти с тех самых пор, как приехал в Лондон? А вы были с ними знакомы?
— Шапочно. Они держались обособленно. Знал я на самом деле только Армистеда Грининга — как соседа и коллегу-печатника. Иногда на улице мы обсуждали состояние дел и раз или два одалживали друг другу бумагу, если у одного из нас была работа, а запасы истощались.
— Вы слышали, о чем спорили мастер Грининг с друзьями. О чем? — спросил я. — О таинстве причащения?
Печатник снова заколебался в нерешительности.
— Да, и предопределено ли для людей, куда они попадут: в рай или ад. Еще хорошо, мастер Шардлейк, что я не католик, а Джон Хаффкин старается не совать нос в то, что его не касается.
— Они были неосторожны.
— Этим летом они казались очень возбужденными. — Джеффри сжал губы. — В один из вечеров я слышал, как они спорили, следует ли людей крестить, только когда они уже взрослые, и все ли крещеные христиане имеют право на равенство, право отбирать имущество у богатых и делать его общим.
— Значит, Армистед Грининг мог быть анабаптистом?
Оукден стал ходить туда-сюда, качая головой.
— Из того, как он спорил со своими друзьями, я могу заключить, что они расходились во взглядах. Вы знаете, как радикалы расходятся между собой — впрочем, как и их противники.
— Знаю.
Последние десять лет были временем перемены веры: люди переходили из католицизма в лютеранство, потом в радикализм и обратно. Но Грининг и его друзья, очевидно, обсуждали радикальные крайности. Я задумался, где теперь эти трое — Маккендрик, Вандерстайн и Кёрди. Затаились?
Джеффри снова заговорил:
— Я часто не мог понять, как Армистед сводит концы с концами. Некоторые книги, которые он печатал, плохо продавались, а иногда у него, похоже, вообще не было работы. А порой он бывал занят. Я задумывался, не занимается ли он печатаньем запрещенных книг и памфлетов. Знаю, что несколько лет назад ему доставили большую партию книг…
 
— Уже напечатанных?
— Да. Их привезли с материка, возможно, нелегально, для распространения. Я видел их у него в хибаре, в ящиках, когда заходил спросить, не нужен ли ему дополнительный шрифт, который у меня оказался. Один ящик был открыт, и он быстро его закрыл.
— Интересно, что это были за книги…
— Кто знает? Может быть, труды Лютера, или этого Кальвина, который, говорят, вызвал новый шум в Европе, или Джона Бойла… — Джеффри закусил губу. — Армистед просил меня никому не говорить о тех книгах, и я поклялся, что не скажу. Но теперь он умер, и это не может повредить ему.
— Благодарю вас за доверие, мастер Оукден, — тихо сказал я.
Печатник серьезно посмотрел на меня:
— Если бы я рассказал об услышанном не тем людям, Армистед и его друзья могли бы кончить так же, как вчера Анна Эскью. — Его губы вдруг в отвращении скривились. — Это было мерзко, отвратительно!
— Да. Меня заставили пойти и посмотреть, как представителя моего инна. Это был ужасный, злобный акт.
— Мне тяжело, мастер Шардлейк. Мои симпатии на стороне реформаторов. Я не сакраментарий и уж тем более не анабаптист, но я не бросил бы своих соседей в костер Гардинера.
— И Элиас входил в этот радикальный кружок? — тихо спросил я.
— Да, думаю, входил. Этим летом я не раз слышал его голос из хибары мастера Грининга.
— Я должен допросить его, но я буду осторожен.
— Хоть Элиас и такой неотесанный, но был предан своему хозяину. Он хочет, чтобы убийц нашли.
— И он может дать важные показания. Насколько я понимаю, Элиас сорвал первую попытку нападения на типографию за несколько дней до убийства.
— Да. Он единственный это видел, но определенно поднял тревогу и созвал других подмастерьев, — сказал Оукден и, немного помолчав, добавил: — Я вам скажу одну странную вещь, поскольку сомневаюсь, что Элиас об этом расскажет. За несколько дней до убийства мастер Грининг с друзьями, включая Элиаса, собрались на свою вечернюю дискуссию. Спор у них вышел особенно громкий. Окна у них были открыты, и у меня тоже, и какой-нибудь проходящий стражник мог услышать их с улицы. Хотя здесь даже стражники — реформаторы.
Я знал, что во многих лондонских приходах люди все больше обособляются в реформаторских и традиционалистских кварталах.
— Все на этой улице склоняются к реформизму? — уточнил я. — Мне известно, что это так для многих печатников.
— Да. Но то, что я услышал, было бы опасно в любом квартале. Я рассердился на них, так как если бы их арестовали, то и меня бы тоже стали допрашивать, а у меня жена и трое детей, о которых надо думать. — Голос моего собеседника слегка дрогнул, и я понял, как беспокоили его бездумные разговоры соседей. — Я вышел на улицу и хотел постучать им в дверь, сказать, что нужно соблюдать безопасность — свою и мою. А когда подошел к двери, услышал, как голландец — у него характерный акцент — говорит о каком-то человеке, который скоро прибудет в Англию, и якобы этот человек — посланец самого Антихриста, и он сокрушит и уничтожит наше королевство и обратит истинную религию в прах. Они называли имя, какое-то иностранное имя. Я не уверен, что правильно расслышал.
— Что же вы расслышали?
— Оно звучало как-то вроде «Джурони Бертано».
— Звучит по-испански — или по-итальянски.
— Вот все, что я услышал. Я постучал в дверь, попросил их говорить потише и закрыть окна, пока все не оказались в Тауэре. Они не ответили, но, слава богу, закрыли окна и умерили голоса. — Печатник бросил на меня испытующий взгляд. — Я рассказал вам это только потому, что знаю, в какой опасности оказалась королева.
— Я искренне благодарен.
— Но я все не могу понять одной вещи, — сказал Оукден. — Зачем радикалам красть книгу королевы Екатерины, тем самым подвергая ее опасности?
— Я бы тоже хотел это знать.