Плач

— Сам не знаю. Изабель…
Я осекся при звуке сердитого голоса. Этельреда склонилась над Эдвардом Коттерстоуком и злобно ему выговаривала:
— Отвечайте, сэр! Почему вы сказали начальству Тауэра, чтобы к вам ни в коем случае не пускали ваших жену и детей? [42] Ваша жена, добрая женщина, пришла ко мне, она плачет и плачет. Это жестоко…
Эдвард ответил жалобным голосом:
— Ей и детям лучше всего больше никогда меня не видеть. Я — грязная тварь.
Миссис Коулсвин уставилась на него, а потом на своего мужа:
— Он сошел с ума?
Филип горестно посмотрел на своего клиента:
— Оставь его, любовь моя.
Он сел на свою кровать, усадил супругу рядом, и они крепко обнялись.
Я настоятельно обратился к Бараку:
— Послушай, я хочу, чтобы ты пошел в Уайтхолл и сообщил лорду Парру…
Джек раздраженно ответил:
— Я только что оттуда. Взял лодку, как только Джозефина принесла известие. Я знал, что вы захотите этого. Но меня не пустили внутрь. У общего причала хаос, барахло перевозят по реке в Гринвич, чтобы король там встретился с адмиралом, и в Хэмптон-Корт, куда они переедут потом. Мне даже не сказали, где сейчас лорд Парр.
— А королева…
— Я и это попытался. Стража ничего не хочет знать. Отвечают одно: «Королевы здесь нет. Она переезжает в Хэмптон-Корт». — Мой помощник набрал в грудь воздуха. — И я понял, что ваши высокопоставленные друзья вас покинули.
— Нет! — яростно воскликнул я. — Лорд Парр мог, но не королева! Кроме того, это дело может иметь последствия для них. Нет никаких слухов, что что-то случилось с королевой?
— Нет.
— Послушай, я напишу записку, передай ее Мэри Оделл, которая служит королеве, — лихорадочно проговорил я. — Выясни, где она — все еще в Уайтхолле или в Хэмптон-Корте, — и доберись до нее. Скажи страже, что у них будут неприятности с королевой, если записка до нее не дойдет.
Барак, предвидя мою просьбу, принес с собой перо и чернила. Я написал записку, с объяснением, что случилось, и адресовал ее Мэри Оделл.
— Запечатай ее в конторе, — велел я Джеку. — Они любят, когда стоит печать. Но ради Бога, поспеши!
— Постараюсь, — ответил он, но его тон не внушал надежды.
Тюремщик снова открыл дверь и коротко сказал:
— Время истекло.
Барак и Джозефина вышли вместе с Этельредой. Жена Филипа плакала, и моя служанка, хотя и сама вся дрожала, поддерживала ее под руку. Дверь снова захлопнулась.
* * *
Я сидел рядом с Филипом на его кровати и смотрел на его клиента. Меня пугало состояние Эдварда: я не знал, что он может выдать перед Советом. Теперь он сидел, понурив голову. Я шепнул своему коллеге:
— Он сказал вам, что убил отчима?
Коулсвин печально кивнул. Однако Коттерстоук услышал меня и поднял голову по-прежнему с выражением безысходности.
— Да, я убил его, человека, который был ни в чем не виноват, и за это я должен держать ответ перед Богом. Я скрывал правду от себя самого и от мира в течение сорока лет, обвинял во всем Изабель, но теперь тайна раскрыта, и я должен держать ответ вместе с ней. Где-то в глубине души я всегда знал, что мне придется за все ответить.
— А что произошло, мастер Коттерстоук, столько лет назад? — спросил я его.
Он помолчал, а потом тихо проговорил:
— Наш отец был добрым человеком. Мы с Изабель вечно ссорились, нашу мать это просто раздражало, но наш дорогой отец всегда улаживал наши ссоры, приводил нас в чувство. Он был для нас скалой. Когда он умер, мы страшно горевали, Изабель и я. — Эдвард повесил голову и замолк.
— А потом ваша мать снова вышла замуж? — поощрил его я.
— Да, когда наш отец не пролежал в могиле и года. — Теперь в его голосе я расслышал оттенок старой обиды. — А еще через несколько месяцев ее живот раздулся от нового ребенка. Она лебезила перед Питером Коттерстоуком, а на нас с Изабель не обращала никакого внимания. Как мы ненавидели его! — Он посмотрел на меня. — У вас есть братья или сестры, сэр?
— Нет, но я видел семьи, разбитые ненавистью. Слишком часто.
 
Эдвард печально покачал головой:
— Дети — их души способны на такую низость, такую подлость… Мы не сомневались, что Питер Коттерстоук отдаст все своему родному ребенку, а нас лишит наследства. Хотя у нас не было никаких свидетельств этого. — Он покачал головой. — Мы начали с мелких пакостей — крали его вещи и уничтожали их. Иногда это придумывал я, иногда Изабель… Мы все больше наглели: сожгли в поле книгу, которая была ему дорога, и плясали вокруг маленького костра, бросая в него листы один за другим. Мы были порочны, порочны…
— Вы были просто детьми, — сказал я.
Коттерстоук понуро посмотрел на меня:
— Мы пытались отравить его. Не убить, тогда еще нет, а просто чтобы он заболел и помучился. И он заболел, серьезно заболел. Мы думали, нас разоблачат, но он никогда нас не подозревал. — Он горестно покачал головой.
А мать подозревала, подумал я, и следила за мужем. Но недостаточно внимательно.
Эдвард же продолжил своим монотонным голосом без всякого выражения:
— Мы с Изабель всегда носили перед ним маску нежной детскости, и он не мог заглянуть за нее. Мы хихикали над его наивностью. А потом у Изабель возникла мысль его убить. Чтобы спасти наше наследство и отомстить. За то, что обобрал нас, как мы убеждали себя. — Коттерстоук закрыл глаза. — И за то, что это был не наш дорогой отец, которого никто не мог заменить.
По морщинистой щеке Эдварда скатилась слеза. Я подумал, что в том доме не осталось никакого напоминания об их настоящем отце, кроме той картины на стене, не осталось никого, кому брат и сестра могли бы довериться, с кем могли бы поговорить. Некоторые дети заводят друзей среди слуг, но я догадывался, что и Эдвард, и Изабель были не из таких. Они медленно, но верно доводили друг друга до своего рода безумия.
А Коттерстоук все говорил:
— Мы составляли всевозможные планы, как тайно убить его, но не могли придумать такого, который сработал бы. Я на самом деле верил, что не собираюсь претворить слова в дело, хотя Изабель, возможно, думала иначе. А потом в тот день на причале… Питер Коттерстоук, смотрящий на воду на самом краю пристани, Изабель, шепчущая мне в ухо, что это наш шанс… Был самый прилив, а вода холодная, и он не смог бы выкарабкаться. Потребовалось лишь слегка толкнуть его, а я был рослый мальчик, большой для своих лет. — Эдвард опустил голову. — Странно, но только потом мы осознали, что наделали. Это было убийство. Изабель приняла руководство на себя и решила, что надо сказать, будто мы оставили отчима на причале.
— И никто не мог засвидетельствовать, что дело было не так, — заметил Филип.
— А потом… Потом мы узнали, что он вовсе не собирался лишать нас наследства. — Его клиент спрятал лицо в ладонях, и теперь его голос был почти не слышен. — Мама как-то догадалась. После этого она не могла нас видеть и выслала из дому, как только представилась возможность. Ее не интересовала моя семья, ее внуки. А это завещание, что она написала… — Он умолк.
— Это ее месть, — сказал я.
Коттерстоук покачал головой:
— Да. Теперь я понял. Я не думал, что Воуэлл догадывается, даже в день инспекции, когда он так разволновался. Я был слеп, так долго был слеп… — Он вдруг сжал кулак и ударил себя по голове.
Я тихо проговорил:
— И все эти годы вы с Изабель обвиняли друг друга, потому что это было проще, чем признать правду.
Эдвард безмолвно кивнул:
— Правду слишком трудно вынести.
— Все это время вы в некотором роде были в сговоре, чтобы каждый уклонялся от своей доли вины. — Это была странная, плохо умещающаяся у меня в голове мысль.
— Когда это было сделано, я обвинял Изабель в том, что она заставила меня сделать это, а она говорила, что никогда не думала, будто я действительно его столкну; думала, что мы просто ломали комедию, — рассказывал Коттерстоук. — Вскоре мы и вовсе прекратили разговаривать. Но грех был на нас обоих, хотя я скрывал его даже от глаз Господа, когда пришел к истинной вере. Но Он знал, и теперь этот арест стал моей карой.