Плач

— Что он хочет? — спросил я с некоторым испугом, отложив свою книгу; я помнил, как его последний визит привел нас в трактир, к стычке с Дэниелсом и Кардмейкером.
— Говорит, что хочет попрощаться.
Я велел привести Джеффри Оукдена. Печатник с виду постарел и похудел. Я предложил ему сесть.
— Мой клерк сказал, что вы пришли попрощаться.
Посетитель печально посмотрел на меня:
— Да, сэр. Я продал свое дело, и мы переезжаем к моему брату, на его ферму в Восточной Англии.
— Это будет огромной переменой в вашей жизни.
— Да. Но после убийства Грининга и исчезновения Элиаса моя семья не может успокоиться. Я слышал, Элиаса так и не нашли, как и тех других, кто приходил к мастеру Гринингу.
Поколебавшись, я подтвердил это.
Печатник пристально посмотрел на меня, догадываясь, что мне известно больше, чем говорю, а я задумался, какие же слухи ходят среди радикалов. Оукден сел и, потерев лоб сильной квадратной ладонью, заговорил снова:
— Я не сказал своей семье про нашу стычку с убийцами Армистеда в таверне, но, зная, что эти люди где-то здесь, сильнее, чем когда-либо, чувствую, что оставаться здесь небезопасно. Нужно подумать о детях. Каждый раз, когда я вижу руины типографии мастера Грининга, я вспоминаю об этом, как и моя жена.
Я выпрямился.
— Руины? Что вы хотите сказать?
— А вы не знаете, сэр? В типографии был пожар, две недели назад, ночью. Молодая пара, безработные попрошайки, забрались туда, и один из них опрокинул свечку. Вы помните, постройка была деревянная, и она быстро загорелась. Несчастный пресс Армистеда — единственная его ценность — уничтожен, наборы шрифтов превратились в слитки бесполезного свинца. Если б мы и другие соседи не бросились заливать огонь, пожар мог запросто перекинуться и на мой дом. И на другие.
Я знал, как быстро огонь распространяется в Сити летом — люди правильно боялись его. Лондонцы очень осторожны со свечами в жаркое сухое время года.
— А те двое убийц все еще в Лондоне, — добавил Джеффри. — Светловолосый и лысый.
Я напрягся.
— Дэниелс и Кардмейкер? Вы их видели?
— Да. Я надеялся, что они, может быть, покинули город, но на прошлой неделе увидел обоих в таверне близ Крипплгейта. Я проходил мимо, был базарный день, очень людно, и они меня не заметили. Но я никогда не забуду этих лиц. Я тогда подумал пойти к вам, однако после того, что случилось в прошлый раз, решил, что лучше не соваться.
— Понимаю. А я о них ничего не слышал после той стычки. — И снова я подумал о своем ощущении, что за нами следили по пути в порт, о стуке ноги по камню.
— Все решено, — твердо сказал Оукден. — На следующей неделе мы уезжаем. Мы продали заказы другому печатнику. Но я подумал, что нужно пойти к вам и сказать, что я видел тех двоих. И спросить, нет ли каких-нибудь новостей в поисках виновных в смерти Армистеда Грининга. Ведь те два головореза были кем-то наняты, верно? — Его глаза пристально уставились в мои. — Какой-то важной шишкой? Кто-то, может быть, все еще защищает их, раз они смеют показываться в тавернах.
Я закусил губу. После прошлой встречи с Джеффри я многое узнал: кто такой Бертано, как была украдена книга королевы и что случилось с остальными из кружка Грининга. Но я не нашел ответа на самый главный вопрос — тот, который печатник задал мне теперь. Кто стоит за всем этим?
— Думаю, вы правы, — ответил я. — Наверное, Дэниелс и Кардмейкер работали на какое-то высокопоставленное лицо, но кто бы это ни был, он тщательно замел следы.
Посетитель не отрывал от меня глаз.
— А та книга? «Стенание грешницы»?
— Ее не нашли. Хотя, — я поколебался, — по крайней мере, ею не воспользовались во вред королеве.
Оукден покачал головой:
— Все это ужасно, ужасно…
Я ощутил укол вины, так как в последнее время совсем не думал о печатнике. Об обычном человеке, чью жизнь все это перевернуло вверх дном.
— Боюсь, могут наступить более страшные времена, — добавил он, — хотя охота на еретиков и закончилась. Говорят, король может долго не прожить, и кто знает, что будет потом.
 
Я криво усмехнулся:
— Нужно осторожно говорить такие слова. Предсказание смерти короля — это государственная измена.
— А что нынче не измена? — сказал Оукден с внезапной злобой. — Нет, моей семье лучше уехать в деревню. Доход от зерна, может быть, невелик, с этим обесцениванием денег каждый месяц, но себя мы, по крайней мере, прокормим.
— Мне очень жаль, что мое расследование принесло вам такую беду, — тихо сказал я.
Джеффри покачал головой:
— Нет, тут виноваты те, кто убил моего бедного друга. — Он встал и поклонился. — Спасибо, сэр, и прощайте. — Он пошел к двери, но, не дойдя, вдруг обернулся и произнес: — Я думал, что, может быть, услышу какие-то слова, возможно, благодарность от лорда Парра за то, что пришел к нему тайно сообщить, что случилось той ночью…
— Он больше известен не своей благодарностью, — грустно ответил я.
* * *
Позже в то же утро меня опять неожиданно отвлекли от работы. Из-за двери я услышал голос Николаса:
— Нет! — и какое-то звяканье.
Я поспешил выйти из кабинета и увидел, как Барак и Скелли уставились на Овертона, а тот стоит с красным лицом и дрожит всем своим длинным телом, глядя на письмо у себя в руке. На полу у своих ног я увидел золотую монету в полсоверена — остальные деньги раскатились по комнате.
— Что случилось? — спросил я.
— Он просто получил письмо, — ответил Джон.
Николас посмотрел на меня, а потом судорожно глотнул и смял в руке письмо. Скелли вышел из-за своего стола и стал ходить по комнате, подбирая разбросанные монеты.
Овертон холодно проговорил:
— Пожалуйста, Джон, оставьте их. Или положите в ящик для пожертвований в церкви. Я их не возьму.
— Николас, — сказал я, — зайди ко мне в кабинет.
Мой ученик немного постоял в нерешительности, но потом медленно пошел за мной странной одеревеневшей походкой. Я указал ему на стул, и он сел. Я занял свое место по другую сторону стола, и юноша посмотрел на меня невидящими глазами. Его лицо, раньше красное, медленно побелело. Он явно пережил потрясение.
— Что случилось? — спросил я его.
Овертон наконец увидел меня и сказал:
— Все кончено. Меня лишили наследства.
Он посмотрел на письмо, которое все еще держал в руке. Его лицо подергивалось, и я подумал, что парень может не совладать с собой, но он сделал глубокий вдох, и его лицо окаменело. Я попытался протянуть руку к письму, но Ник схватил его еще крепче.
— Что случилось? — снова спросил я. — Зачем ты выбросил те монеты?
Мой ученик холодно проговорил:
— Прошу прощения за ту вспышку. Это больше не повторится.
— Николас, — сказал я, — не говори со мной таким тоном. Ты знаешь: я помогу, если смогу.
Лицо юноши опять задергалось.
— Да. Извините. — Он замолчал, глядя в окно на квадрат площади, а потом проговорил, по-прежнему глядя туда: — Я говорил вам, что мои родители угрожали лишить меня наследства в пользу моего кузена, потому что я отказался жениться на женщине, которую не люблю.
— Это трудно сделать.
— Мои отец и мать — упорные люди. Они… они не смогли подчинить меня своей воле и поэтому сделали то, что могут. — На его лице появилась печальная полуулыбка. — Последней соломинкой был поединок. Я вам про это не говорил. — Он повернулся и посмотрел мне в глаза; на его лице смешались свирепость и отчаяние.
— Какой поединок? — удивился я.
Парень издал хриплый смешок:
— Когда мой отец пытался женить меня на этой бедной девушке, хотя ни она, ни я этого не хотели, я совершил ошибку, доверившись жившему рядом другу. Или я думал, что он друг и определенно джентльмен, — Овертон произнес это слово, столь много значившее для него, с неожиданной горечью, — но он был транжирой, и его родители посадили его на скудный паек. И он сказал, что если я не дам ему два соверена, он расскажет моему отцу правду.