Плач

Затем врач отошел в сторону.
— Спасибо, что пришел, Мэтью, — повторил он. — Я поместил того человека, о котором писал, в отдельную комнату.
Мы с ним вместе прошли через главную палату.
— А что с той девочкой? — поинтересовался я.
— Она за гроши помогает на скотном рынке. Напуганная корова прижала ее к ограде и сломала ей ногу.
— Это заживет?
— Может быть, если она будет соблюдать осторожность. Кость не прорвала кожу, так что ничего страшного не будет. Я был бы благодарен, если ты забудешь ее слова про четки. Некоторые думают, что в этой больнице и сейчас пахнет прежней религией. Кстати, Фрэнсис когда-то был здесь монахом и по-прежнему помогает здесь из христианского милосердия.
Я удивленно посмотрел на Гая. Но почему бы его ассистенту и не быть бывшим монахом? Теперь их в Англии тысячи. Нахмурившись, я ответил:
— Ты же знаешь, что я никогда никому не сказал бы о такой вещи, как четки у ребенка.
— Не вредно напомнить тебе, что нынче не только радикалы должны соблюдать осторожность в своих поступках и словах.
— Я никогда об этом не забываю.
Малтон бросил на меня стальной взгляд.
— А что касается меня, то я не обращаю внимания на слова пациентов, которые звучат нечестиво радикально. Как ты сейчас увидишь.
Я глубоко вздохнул. Нынче мой друг стоял на своем.
* * *
Он отвел меня в боковую палату. Как и главная, она была обставлена очень бедно — маленькая комнатушка с маленьким окошком и единственной выдвижной кроватью под старым тонким одеялом да табуретом рядом с ней. Окно было открыто, чтобы пропускать воздух, и в палате были слегка слышны доносящиеся со Смитфилдской площади голоса.
Я сразу узнал лежащего на кровати человека — это был Джеймс Маккендрик, которого я последний раз видел, когда он убегал из порта. Этот физически крепкий человек показал себя грозным бойцом, но теперь он выглядел совершенно иначе. Его квадратное, белое как бумага лицо заливал пот, а щеки ввалились. Он метался на скрипучей койке, и его губы шевелились в бреду. Гай закрыл дверь и тихо сказал:
— Его привели два дня назад. Это странная история. У одной таверны близ Крипплгейта слонялась компания подмастерьев. Близился вечерний звон, и вдруг из промежутка между домов выскочил прямо к ним какой-то человек. Он был весь в крови, и они заметили, что за ним гнались двое. Кто такие — неизвестно, но, увидев толпу подмастерьев, они поджали хвост и скрылись. А те привели его сюда. Чудо, что он вообще был еще жив после трех ножевых ран. По-видимому, он дрался со своими преследователями и сумел убежать. Но раны были тяжелые. Он не протянет долго. Думаю, к ночи умрет. — Медик осторожно приподнял одеяло, и я увидел под рубашкой больного три широкие раны на груди и на животе. Они были зашиты, но вокруг двух ран кожа вздулась и покраснела, а у третьей пожелтела.
— Боже милосердный! — воскликнул я.
Гай осторожно опустил одеяло, но это потревожило Маккендрика, и он стал бормотать громче:
— Бертано… Антихрист… Папский инкуб… [40]
Малтон сурово посмотрел на меня:
— Услышав, о чем он говорит, я перенес его сюда. Для его безопасности, а возможно, и для защиты других.
— И он упоминал мое имя?
— Да. И не только. В том числе, как ты только что слышал, имя Бертано, о котором ты меня спрашивал. Вообще говоря, его слова — бред и бессмыслица, но я слышал, как он упомянул саму королеву Екатерину. Бессвязная речь о шпионах и предателях при английском дворе. По большей части бессмыслица, и его шотландский акцент мне непривычен. Но я разобрал достаточно, чтобы понять, что ему известно нечто опасное и что он религиозный радикал. Однажды он обругал мессу, сказав, что это не более чем коровье мычание. В другой раз сказал, что все монархи должны быть свергнуты. — Поколебавшись, врач добавил: — Я вижу, ты его знаешь.
— Я видел его лишь однажды, хотя и разыскивал несколько недель.
— Кто он?
Я посмотрел Малтону в глаза:
— Не могу сказать, Гай, ради твоей же безопасности. Прошу тебя, держи его подальше от остальных пациентов: он знает опасные вещи. У него было что-либо с собой, когда его привели? — нетерпеливо спросил я. — Может быть, какая-нибудь книга?
 
— У него был экземпляр запрещенного Нового Завета в переводе Тиндейла с его подписью внутри и кошелек с несколькими монетами.
— И больше ничего?
— Ничего.
Я посмотрел на Маккендрика — тот часто дышал — и сказал своему другу:
— Я бы предотвратил это, Гай. Надеюсь, ты мне веришь.
— Да, — ответил он. — Верю. Но ты по-прежнему вовлечен во что-то очень опасное, верно?
— Да. — Я снова посмотрел на Джеймса. — Могу я допросить его?
— Он почти все время в бреду.
— Ты бы не вышел, чтобы я попробовал? Я прошу тебя выйти, только чтобы ты не услышал чего-то такого, что может поставить под угрозу твою безопасность. Мне не хочется и тебя затягивать в эту трясину.
Помолчав в нерешительности, медик кивнул:
— Я ненадолго оставлю вас. Но не утомляй его.
Он вышел и тихо закрыл дверь за собой. В комнате был табурет, и я пододвинул его к кровати пациента. Уже темнело, Смитфилдская площадь опустела, и голоса на ней затихли. Я тихонько дотронулся до больного. Его глаза открылись, но из-за лихорадки они ничего не видели.
— Мастер Маккендрик? — спросил я.
— Учитель Маккендрик, — прошептал он. — Я учитель, проповедник.
— Учитель, кто сделал это с вами?
Я не был уверен, что он услышал, но он вдруг проговорил, устало, снова закрыв глаза:
— Их было двое, двое. Застали меня врасплох, хотя я осторожен. Выскочили из дверей и пырнули ножом. Двое. Я ранил одного в плечо и сумел убежать. — Он грустно улыбнулся. — Скрылся между домами… Пришлось узнать лондонские переулки за эти годы. Такие же, как в Стирлинге, всегда убегал, убегал от папских и королевских лакеев. Но я ослаб, потерял много крови. — Он вздохнул. — Убегал, всегда убегал…
Я наклонил голову ниже.
— Вы знали тех, кто на вас напал, учитель?
Джеймс устало покачал головой.
— Это были двое молодых людей, один светловолосый, с бородавкой на лице, а другой почти лысый? — продолжил я расспросы.
— Да, они. — Умирающий посмотрел на меня, и его взгляд впервые сфокусировался. — Ты кто?
— Тот, кто накажет напавших на вас.
Я подумал, что, набросившись на Маккендрика, Дэниелс и Кардмейкер недооценили силу и проворство бывшего солдата, и он сумел убежать к толпе подмастерьев. Но, похоже, убежал все-таки слишком поздно, чтобы спасти свою жизнь.
Маккендрик протянул руку из-под одеяла и схватил мою. Его рука была твердой и мозолистой — рука человека, который трудился и воевал, — но горячей и липкой от пота.
— Это они убили мастера Грининга? — спросил он.
— Да, и его подмастерье Элиаса.
Рука Джеймса сжала мою крепче, а его глаза открылись, голубые и ясные. Он уставился на меня.
— Элиаса? Мы думали, он предатель.
— Нет, это был не он, — ответил я, а про себя подумал: «И не ты».
Маккендрик отпустил мою руку и со стоном откинулся на подушку.
— Значит, это мог быть только Кёрди, Уильям Кёрди, которого мы считали такой искренней душой…
Да, подумал я, а Кёрди мертв и не может сказать, кто был его хозяин. Его убили люди Рича.
Умирающий вновь посмотрел на меня и спросил:
— Ты один из нас?
— Один из кого?
— Из братьев. Верующих в новые небеса и новую землю. Тех, кого наши враги называют анабаптистами.
— Нет, я не из ваших.
Плечи Джеймса поникли, а потом он сурово посмотрел на меня:
— Я вижу это среди видений, которые меня посещают. Великое предвидение, будущее Содружество, где всё делят поровну в природной щедрости и мирно поклоняются Христу. Никаких властителей, никаких воюющих стран, все люди живут в гармонии… Это мне приснилось или я в самом деле видел небеса, как ты думаешь?
— Думаю, приснилось, учитель, — печально ответил я. — Но не знаю.