Плач

С этими словами миссис Слэннинг повернулась и позволила Дирику отвести ее за угол. Я посмотрел им вслед. Поведение Изабель и раньше было абсурдным и неуравновешенным, но Винсент выглядел обеспокоенным, и я не мог с тревогой не задуматься, что она имела в виду.
* * *
Я потратил час, чтобы скопировать карту в конторе моего оппонента по данному делу. Мне было трудно сосредоточиться из-за того, что в голове неотвязно кружились мысли о странной встрече с Изабель, и я решил посмотреть, у себя ли Коулсвин.
Его клерк сказал, что он на месте, и я снова вошел в чистый, опрятный кабинет. Филип протянул руку мне навстречу. Мой коллега держался непринужденнее, чем когда-либо, был спокоен и дружелюбен.
— Как дела, Мэтью? — поинтересовался он.
— Очень занятое лето. А у вас, Филип?
— Мы с женой теперь чувствуем себя счастливее, когда охота на еретиков закончилась. — Юрист грустно покачал головой. — Вчера я по амнистии сдал несколько книг — хороших книг, написанных людьми истинной веры, но теперь запрещенных. Я все откладывал с этим, потому что был к ним очень привязан, но в понедельник срок амнистии истекает.
— У меня тоже было несколько. Я их сжег: предпочел, чтобы мое имя не заносили в список.
— Амнистия публичная, и многие принесли свои книги. Возможно, даже некоторые из Уайтхолла. — Коулсвин невесело рассмеялся. — Если станут преследовать тех, кто воспользовался амнистией, это будет страшный удар по доверию — и по законности.
Он грустно улыбнулся, выглянув в окно на прямоугольник площади, и добавил:
— Мои книги стали для меня большой утратой, но наш викарий говорит, что нужно подождать: может быть, грядут лучшие дни. — Его лицо стало серьезным. — Что теперь? Дирик теребит меня и надоедает насчет показаний и прочих аспектов дела, пытается запугать меня в своей обычной манере. Но он не упоминает эту ерунду про сговор. Я надеялся, что он отговорит и Изабель от этого пути. Я бы попытался на его месте. Суду это не понравится.
— Может быть, он тоже пытается. Я только что на них наткнулся, и Дирик на этот раз вел себя вежливо и пытался увести Изабель. Но она опять сказала мне, что ей все известно — как вы, я и ее брат сговорились. И мы, как она выразилась, дорого за это заплатим.
— Дирик не поддержал ее?
— Вовсе нет, что для него необычно. Я начинаю думать, что Изабель серьезно повредилась умом. Но Дирик выглядел обеспокоенным, и я могу лишь гадать, что она могла задумать.
Все веселье Филипа пропало.
— Ее жалоба в Линкольнс-Инн имела продолжение? — встревоженно спросил он.
— Никакого. Но казначей Роуленд собирается написать ей резкое письмо. Я должен получить копию, но пока еще ничего не слышал об этом. Я зайду к нему.
Ненадолго задумавшись, Коулсвин сказал:
— Несколько дней назад во время обеда я увидел одного моего друга из другой конторы, знавшего, что я веду дело Коттерстоука — дела Дирика всегда вызывают сплетни в Грейс-Инне. Он познакомил меня с вышедшим в отставку барристером, которому уже за семьдесят, но он в здравой памяти. В молодости — более сорока лет назад — он работал на мать Эдварда и Изабель.
— Вот как? — заинтересовался я.
Мой собеседник немного помолчал в нерешительности, а потом продолжил:
— Строго говоря, несмотря даже на то, что старая Дебора Коттерстоук умерла, его долг не разглашать конфиденциальные сведения остается в силе. Но вы знаете, как старики любят сплетни. И я не удержался, чтобы не поинтересоваться, не известно ли ему что-нибудь об этой семье. — Филип нахмурился. — Строго говоря, я, наверное, не должен вам рассказывать.
Я спокойно улыбнулся — меня всегда восхищала его прямота.
— Я больше не представитель Изабель. И обещаю, об этом никто не узнает. — Я наклонил голову. — А если бывший клиент угрожает барристеру, как сделала Изабель сегодня утром, думаю, он вправе выяснить все, что может пролить свет на эти обстоятельства. Как я понимаю, Филип, рассказ того старика что-то объясняет?
Мой коллега утвердительно хмыкнул:
 
— Не прямо. Но мы с вами оба гадали, откуда эта взаимная злоба и, возможно, страх, с которыми Эдвард Коттерстоук и Изабель Слэннинг относятся друг к другу.
— Да. Это и в самом деле что-то из ряда вон выходящее.
— Мы знаем от старого купца, с которым я говорил раньше, что отец Эдварда и Изабель умер молодым, их мать вышла замуж снова, но ее второй муж тоже умер. И купец сказал, что после этого она и оба ребенка были вечно не в ладах друг с другом. — Коулсвин подался вперед в своем кресле. — К этому старому барристеру, с которым я говорил, в пятьсот седьмом году, во времена прежнего короля, обратилась миссис Дебора Джонсон, как ее тогда звали, чье завещание и вызвало всю эту мороку. В то время она была привлекательной вдовой на четвертом десятке, с двумя детьми…
— Эдвардом и Изабель.
— Да. Ее первый муж, мастер Джонсон, только что умер. От потной болезни, вы помните, которая свирепствовала в городе в то лето.
Я вспомнил самоуверенного молодого отца в высокой шляпе на картине, рядом с которым сидели хорошенькая жена и двое маленьких детей. Как легко даже преуспевающий человек может быть внезапно сражен болезнью!
— Мать Изабель и Эдварда унаследовала его дело и была весьма богата. Незадолго до этого в Канцлерском суде разбирали вопрос, может ли женщина наследовать дело и управлять им и быть членом гильдии. Старый барристер заверил ее, что может. Он вспоминал ее как грозную женщину.
— Я помню ее лицо на картине. Миловидное, но в нем видны резкость и твердость. Как и у ее дочери.
— Да. А через год миссис Джонсон консультировалась у него снова. Она намеревалась снова выйти замуж, за человека того же ремесла, Питера Коттерстоука, но боялась, что ее права в деле после замужества перейдут от нее к новому мужу.
— Так и должно было быть. Автоматически.
Филип кивнул:
— Так он и сказал. А она сказала, что ее дети, которым тогда было лет одиннадцать-двенадцать, беспокоятся, как бы не потерять наследство. Но эта женщина была настроена выйти за мастера Коттерстоука. И вышла. Однако Коттерстоук оказался порядочным человеком. Дебора Коттерстоук, как она теперь звалась, пришла к юристу в третий раз через несколько месяцев вместе со своим мужем, и мастер Коттерстоук написал завещание, в котором указал, что если умрет раньше жены, то объединенное дело — его собственное и покойного мастера Джонсона — должно перейти ей. И он окончательно решил этот вопрос, формально усыновив Эдварда и Изабель — так что если б даже Дебора умерла первой, они все равно получили бы каждый свою долю. Дебора, очевидно, была в то время явно беременна, и пара подумала, что лучше все оформить законно.
Я поскреб щеку.
— Значит, Коттерстоук был для них хорошим отчимом. И они взяли его фамилию, чего, конечно, не сделали бы, если б его не любили. Тот старик знал что-нибудь о ссоре внутри семьи?
— Ничего, — ответил Коулсвин. — Только что вскоре после этого бедный мастер Коттерстоук утонул. Это мы знали, но я решил заглянуть в отчет коронера. — Я выпрямился. — Очевидно, в одно воскресенье, вскоре после усыновления детей и написания завещания, мастер Коттерстоук вышел из своего дома за Олдгейтом, прошел через город в порт, куда только что из-за границы прибыл корабль с товарами для него. Он взял с собой обоих детей, а также двух слуг — обычная вещь для выходящего в город джентльмена. Одним из слуг был Патрик Воуэлл — это имя старика, который сейчас присматривает за домом.
— В самом деле? — спросил я. Мне становилось все интереснее.
— Оба слуги подтвердили, что в тот день мастер Коттерстоук казался совершенно счастливым, как и дети. Хозяин предвкушал появление нового ребенка. Слуги оставили его у здания таможни: Коттерстоук сказал, что не знает, сколько здесь пробудет, и велел, чтобы они подождали снаружи. Дети пошли к причалам вместе с ним.
Было воскресенье, и у причалов стояла тишина. Чуть позже один рабочий услышал крик из воды. Он сначала подумал, что это чайки, но крик раздался снова, и он понял, что это кричит человек. Он подбежал к воде и увидел там утопающего. Был полный прилив, и упавший с причала мужчина погрузился в глубокую воду. Рабочий позвал товарищей, чтобы те помогли ему вытащить тело на берег, но было уже поздно. Это был мастер Коттерстоук, и его легкие были полны воды, он определенно утонул. И очевидно, это случилось в туманный осенний день, когда, гуляя у края причала, вполне можно было оступиться.