Маленькая птичка (ЛП)

Райкер что-то кому-то говорит, и меня снова отпускают. Этот незнакомый и холодный, но он провожает меня к лифту, как ему велено, и идет рядом со мной, когда мы возвращаемся через подземную часть. Не похоже, чтобы они слышали шум наверху, тут все еще сидят, играют и засовывают себе в нос дерьмо. На нас не обращают никакого внимания, мы просто выходим наружу. Прохладный воздух успокаивает мою разгоряченную кожу. Крики и сирены эхом разносятся по улицам Бруксхилла. Меня усаживают во внедорожник, и мы уезжаем, оставляя хаос позади.
Тишина оседает, как молот, оглушая. Выстрелы, сделанные сегодня ночью, продолжают звенеть в моей голове, и мой желудок переворачивается.
Я понятия не имею, что думать. Зачем человеку, который меня вырастил, пытаться меня убить? Целился ли он в меня или Лекса? Возможно, было и то, и другое. Я не знаю.
Больше ничего не знаю.
ЛЕКС
Это гребаный беспорядок.
Я могу контролировать этот город, но подобное дерьмо выглядит плохо. Полицейские должны вмешаться. Приходится делать заявления. Это должно выглядеть так, как будто все процессы соблюдаются. Клуб сейчас пуст, свет высвечивает полный беспорядок. По полу разбросаны осколки стекла, кровь брызгами на стульях, стенах.
Сегодня не только Бенджамин получил пулю. Девушка не старше двадцати двух лет сидит на краю сцены, бледная и потная, пока парамедики стабилизируют ее, готовя к транспортировке в больницу. Она получила пулю в руку. Другой мертвый лежит прямо вместе с Бенджамином Лоусоном. Оба тела покрыты простынями, но их кровь все еще окрашивает мой пол. Один невинный и один не очень.
Он целился в Рен, пока она сидела у меня на коленях, целился в нее, и если бы она не сделала то, что сделала, ее тело, вероятно, было бы под одной из этих простыней.
Райкер разговаривает с офицером внизу, рассказывая какую-то историю, пока я пытаюсь разобраться во всем этом дерьме.
У меня есть подтверждение, что мы поймали одного из парней, который сбежал после первых выстрелов, сейчас он без сознания на заднем сиденье машины, которая следует на территорию. Они повесят его в сарае наготове, когда мы с Райкером вернемся.
Это совсем не то, на что я надеялся сегодня вечером.
Я знал, что люди Валентайна покажутся, и знал, что они сообщат, как ужасно уютно Рен выглядит с врагом, и, возможно, все закончилось бы тем, что данная девушка была голой и изнывающей подо мной. Но этого дерьма не произойдет.
Бенджамин Лоусон мертв. У нас есть один парень, а другой, вероятно, вернулся в ряды Валентайна и отчитывается.
Но зачем стрелять в Рен? Что это был за приказ?
Валентайн хочет вернуть свою дочь живой.
Мои мысли возвращаются к этому так называемому Синдикату. Мне не удалось ничего о них выяснить, но сегодня вечером это изменится. У меня были планы допросить одного из людей Валентайна, и у меня есть один, чтобы забрать его обратно в комплекс.
Как только с этим дерьмом разберемся, я уеду. Внешность и все такое дерьмо требуют, чтобы я пока оставался на месте, но мне не терпится вернуться.
Хотя бы для того, чтобы убедиться, что с моей маленькой птичкой все в порядке.
  
Глава 20
 
ЛЕКС
— Приведи его в сознание, — рычу я, вытирая кровь с рук тряпкой, которую держу здесь. Человек Валентайна обмяк в кресле, лицо окровавленное, но я еще далеко не закончил.
Пока он держит рот закрытым, но я чувствую приближение раскола, рано или поздно он сломается.
— Куда ты идешь? — спрашивает Райкер, наполняя ведро холодной водой.
— Проверить Рен.
Райкер смеется.
— Мудак.
Он качает головой:
— Ничего, босс. Иди проверь свою девушку.
Я прищуриваю глаза, но в итоге ничего не говорю, толкаю двери сарая и направляюсь к дому. Поднимаю глаза вверх и обнаруживаю, что свет в спальне на чердаке горит, но шторы задернуты. Она вполне могла бы спать, но полчаса назад я видел, как она выглядывала из окна, уставившись на сарай. Мои люди держали ее в доме, чтобы она не подошла слишком близко к тому, что мы делали, но она должна была знать, что происходит.
 
Внутри я мою руки и иду вверх по лестнице. Дверь в ее спальню приоткрыта, золотой свет льется в темный коридор, и в моих ушах отдается тихое хныканье.
Она плачет.
Делая паузу, я прислушиваюсь. Услышав глубокое прерывистое дыхание, она вдыхает, а затем выдыхает. Всхлип. Прочищаю горло. В конце концов, я захожу внутрь и обнаруживаю, что она сидит на кровати, подтянув ноги к груди. Она все еще в том же платье, в котором была в клубе, и запекшаяся кровь липнет к ее коже. Она даже не привела себя в порядок. Осколки стекла все еще вонзаются в ее кожу: блестят в свете наверху.
— Ты не дала обработать себе раны, — рычу я.
— Уходи.
Она отворачивается от меня, пряча слезы.
С ворчанием я выхожу и спускаюсь к медицинскому шкафу, выуживая свою аптечку, прежде чем вернуться в ее комнату. У меня нет времени на это дерьмо, но очевидно, что она не собирается делать это сама, и, черт возьми, я не позволю другому человеку прикасаться к ней.
— Я сказала, уходи! — Она кричит, когда я снова вхожу.
— Прекрасно слышал тебя, — огрызаюсь я, пересекая комнату.
Хватаю ее за лодыжку и прижимаю ее ногу к полу, чтобы получше рассмотреть ее колени. Стекло только на поверхности, несколько осколков тут и там, кроме нескольких ссадин, беспокоиться не о чем. Выуживая пинцет, я начинаю выщипывать мелкие фрагменты и помещать их в ватный диск. Я делаю так же с другим коленом, а затем ее руки и плечи, пока ее кожа не станет чистой и раны не покраснеют.
Я встречаюсь с ее глазами, красными и слегка опухшими. Кончик ее носа розовый, щеки раскраснелись, и она выглядит… разбитой.
— Ты убил его, — ее голос дрожит.
— Я сделал то, что должен был сделать, — говорю утвердительно. — Тебе нужно принять душ и поспать.
— Ты чудовище.
— Я никогда не претендовал на роль кого-то другого, Маленькая птичка.
Она усмехается и отворачивается:
— Я тебя ненавижу.
— Знаю.
Я поступил правильно. Бенджамин Лоусон убил бы ее, если бы у него был шанс. Если бы я оставил его в живых, не сомневаюсь, что он попытался бы это сделать снова. Мне просто нужно понять, почему.
Вы не можете жить с ребенком и растить его без привязанности, независимо от того, является ли он биологическим или нет. Он растил и заботился о Рен, давал ей все, в чем она могла когда-либо нуждаться, тот же человек, который направил на нее пистолет сегодня вечером.
— Ты убил его, — повторяет она, фыркая.
Понятно. Я сделал это. Независимо от ситуации, он был единственным мужчиной, которого она называла отцом, и я забрал это, оставив ее ни с чем. Семейные узы затмевают его предательство. Тот факт, что он потерпел неудачу, означает, что она смотрит сквозь розовые очки, не в силах полностью понять, что он пытался сделать сегодня вечером.
— Он бы тебя убил.
— Тогда, возможно, тебе стоило позволить ему.
— Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.
— Забавно, — огрызается она, — я была в порядке до того, как ты появился. Моя жизнь была нормальной. Сейчас? Теперь это чертов беспорядок, и я внезапно живу в кошмаре, где мой собственный отец хочет моей смерти, а человек, с которым трахаюсь, хотел моей смерти всего несколько дней назад.
Сейчас она слишком возбуждена, слишком эмоциональна, и у меня сейчас не хватает терпения, чтобы справиться с этим.
— Душ. Кровать, — приказываю я.
— Засранец.
— Не дави, Рен.
Она слезает с кровати, слегка вздрагивая, когда кожа на ее ногах растягивается и шевелится, беспокоя ссадины. Она подходит и встает передо мной, наклонив подбородок, чтобы смотреть на меня сверху вниз.
— Я спасла тебе жизнь, — она тыкает пальцем в центр моей груди, — даже если бы он целился в меня, эта пуля попала бы и в тебя, или, может быть, он бы выстрелил в меня, а затем сразу же выстрелил в тебя. Я, черт возьми, спасла тебя, но я должна была позволить тебе умереть. Это имело бы смысл.