Времена не выбирают (СИ)

— Так, стало быть, вам ведомо, что далее с нами будет, — это был полувопрос-полуутверждение.
— Было ведомо, — всё так же невозмутимо ответила Катя, методично поглощая свой завтрак. — Потому что в нашей истории не было пленения Карла Двенадцатого. Да и многого другого тоже не было.
— А пленили его вы.
— Именно. И Карла, в Москве под замком сидящего, не было. И его встречи с Петром Алексеевичем тоже никогда не случилось. И нарвская баталия завершилась такой конфузией, что пришлось колокола с церквей снимать, чтобы на пушки перелить — потеряли всю артиллерию. И земли, что Карл готов как выкуп за себя отдать, пришлось долгие годы с кровью отвоёвывать. И Автоном Головин теперь не просидит восемнадцать лет у шведов на цепи. И Иван Трубецкой, посол наш, скоро домой вернётся, а его роману со шведской знатной дамой не быть, и не родится у них сынок[1]. Да много чего теперь не будет как раньше. Потому мы можем сейчас только общее направление знать.
— Значит, и в судьбах персон отличия будут?
— И будут, и уже есть… Что, интересно о себе узнать?
— Только спросить хотел. Ну, так что же меня ждёт?
— Многие знания — многие печали, — госпожа сержант позволила себе едва заметную усмешку и, достав из кармана носовой платочек — с салфетками в заведении было совсем никак — деликатно промокнула губы. — На твоём месте я бы не стала будущим интересоваться.
— Ох, Катя… — негромко рассмеялся Меньшиков. — Было б у тебя сердце — давно бы уже под венец увёл. А так — страшно. Будто со смертью говорю.
— Будущее — это всегда страшно, Саша. Что же до тебя… Не завидую я ни тебе, ни жене твоей, ни детям. Подробностей не будет. Просто живи и помни, что во всём нужно меру знать и, главное, дружбу ценить… не в деньгах.
У Алексашки было такое лицо, словно он пожалел обо всём сказанном — что попытался сунуть нос в собственное будущее. А его собеседница как ни в чём не бывало допила свой сбитень и положила на стол несколько медячков — обедать за счёт «полудержавного властелина» она не собиралась.
— Прости, Саша, но мне бы отоспаться. Всю ночь шведа сторожила, потом занятия с новенькими, потом наша беседа, — сказала она. — Если хочешь поговорить всерьёз, давай выберем более подходящее для этого время.
— Как скажешь…
3
Как и три сотни лет спустя, время между праздниками народ заполнял кто чем хотел и мог, только не работой. Разве что готовка и приём гостей. Но Петра Алексеича это не касалось. Только в один день он позволил себе выходной — 1 января. Так что изданные в тот день указы с вероятностью 100% действительно были заготовлены заранее. Однако со второго числа снова впрягся и тянул лямку, как обычно. Аудиенцию, если так можно выразиться, для «немезидовцев» он назначил на вечер пятого января.
Всё тот же кабинет с мрачноватой, на взгляд гостей из будущего, обстановкой. Всё тот же здоровенный письменный стол, заваленный бумагами. И всё тот же Пётр Алексеевич, разговоры с которым всегда были непростыми… К этому визиту гости из будущего снова подготовили кое-какие проекты, причём, не только оружейные. Все они учитывали ещё одно серьёзное обстоятельство: фактическое отсутствие денег в казне. То есть они там как бы были, но по факту, когда требовалась некая сумма, оказывалось, что их внезапно нет. С бухгалтерией у Петра Алексеевича тоже была большая проблема. Он только-только начал приводить в порядок налоговые сборы, да и воровство на всех уровнях никуда не делось. Что там далеко ходить: когда Корчмин с Орешкиным готовили фейерверк, из выделенных на это дело двадцати рублей — большая сумма по тем временам — два рубля испарились в неизвестном направлении. По бумагам — потратили на порох. Так взрывчатые материалы оба специалиста брали из полковых запасов и это прошло по полковой же интендантской службе как расход на увеселения государевы. А в ведомости — минус два рубля, и виновного не найти, все друг на друга кивают. Концы в воду. И Василий, и Стас, несмотря на разницу в три с лишним столетия, ругались по этому поводу одними и теми же словами.
 
Сегодня пришли втроём — братец с сестрицей и Орешкин. И разговор сразу зашёл с бюджетных «косяков».
— …вот когда жалованье чиновникам будет напрямую зависеть от поступлений в казну, тогда они и начнут стараться на совесть, — раздражённо заявил Стас, завершив свою гневную речь по поводу мелочного воровства на всех уровнях. — Ты им копейки платишь, государь, и ждёшь хорошей работы? Да ты просто сам приглашаешь их запускать лапу в бюджет. Казнями и надзором ничего не добьёшься. Десятерых казнишь, а сотня продолжит воровать. Да и надзирающим очень быстро начнут на лапу давать, чтобы в сторону глядели.
— У вас уже не воруют, что ли? — ощерился Пётр Алексеевич.
— И у нас воруют. Только с оглядочкой: можно ведь лет на двадцать присесть. И садятся, причём и губернаторы, и министры. Потому что каждая копейка на виду, во-первых, приходится сильно хитрить, а во-вторых, местное болото время от времени баламутят внезапными проверками из столицы, чтобы «свои» дело не замылили. А что у тебя? Много дохода, мало дохода — пофиг, всё равно на местах чиновникам одни и те же позорные копейки платят. Мотива хорошо работать нет — ну, кроме кнута, конечно. Так на одном кнуте далеко не уедешь. Тут и пряник нужен, чтобы люди сами старались.
— Один в один мои мысли, — поддержала его Катя.
— Твои мысли, на бумаге изложенные, я уже прочёл, — сказал государь, медленно остывая. — Где вы правы, а я неправ, там признаю. Не един страх, а ещё и интерес надобен. А где на тот интерес денег взять? Может скажете, умники хреновы?
— Раскрутить бы церковь на налоги, — задумчиво произнёс Евгений. — Треть земель государства под ней, а доход с них в каком году в последний раз видели?
— Чтобы с церкви и монастырских крестьян подати побрать, надобен хороший предлог. Иначе они мне устроят много хуже, чем вы полковой канцелярии на днях устроили,[2] — с едким смешком сказал Пётр Алексеевич. — Знаю, что они мне скажут: мол, Богу богово, а кесарю кесарево. А где они окажутся, ежели державу сомнут?.. То-то. Однако они сами повод должны дать.
— Тебе виднее, конечно, но я бы начал именно с них. А предлог… Точно ли он нужен? Просто вспомнил, как ты лихо с церквей колокола снимал, чтобы на пушки перелить. Вой стоял вселенский, но перечить не посмели.
— Жень, не забывай, что одно дело колокола, а другое — налоги. Это ж прям по самому больному месту удар — по кошельку, — сказала Катя. — Тут сходу проклянут, отлучат и прочие чудеса показывать начнут. Кстати, если колокола — предметы священные, и народ действительно искренне возмущался, то изъятие денег из церковной казны те же крестьяне встретят с пониманием. А вот священство — вряд ли, это ж их карман. Пётр Алексеевич совершенно прав, они сами должны дать повод для отмены налоговых привилегий.
— Я уж постараюсь, чтобы немного их к тому подтолкнуть, — сказал государь, что-то записав себе в заметки. — Добро. Что у вас далее?
— Карронады, — ответил Орешкин, подавая бумаги со схемами упомянутого орудия. — Небольшие, лёгкие и крупнокалиберные. В своё время наделали шума в морских сражениях, и на суше могут быть полезны. Когда «Виктори» под командованием Нельсона дал по французам залп всего из двух карронад, заряженных пакетами по пятьсот пуль, там сразу вынесло всю абордажную команду.
— Дельная вещь, — согласился государь. — И пушки нового манира у нас будут, и флот будет. Всё будет, лишь бы Господь нам на то время отпустил… Что ещё?
— Паровой двигатель и кузнечный молот, запитанный от него…
Словом, обсуждение продлилось почти до полуночи. К этому времени все выглядели выжатыми лимонами, но государь сказал Кате задержаться на несколько минут. Та кивнула брату: мол, всё в порядке, так договаривались.
— Что сообщить хотела? — устало спросил Пётр Алексеич.
— Есть одно событие из нашей истории, которое, как мне кажется, может оказаться очень важным, — сказала Катя, когда убедилась, что дверь закрыта и их никто не слышит. — Второе февраля тысяча семьсот шестого года по …юлианскому календарю. Местечко Фрауштадт. Казнь русских пленных по приказу генерала Рёншельта — при том, что саксонцев и прочих он и пальцем не тронул… Дело в том, что три года спустя ты, разбив шведов наголову, потом пил с пленными генералами за их здоровье, называл учителями. И среди них был Рёншельт. Я не знаю, может, ты к тому времени и забыл Фрауштадт. Или простил. А они — запомнили. Запомнили, что русских можно резать, как скот, и за то им ничего не будет. И милосердие твоё восприняли как слабость и трусость. Я даже боюсь назвать цифру, во сколько жертв обошлась нам за три столетия твоя забывчивость.