Хочу стать чудовищем (СИ)

***
Я невзлюбил завтраки. Для них приходилось подниматься ни свет ни заря, терпеть мучительные упражнения, а потом изображать аппетит. Хуже всего было, что Нир и Си давно выучили этикет и ели, как надо, а я постоянно ошибался — то клал локти на стол, то облизывал тарелку, то ел плод целиком, а так нельзя. И за всё я получал и наставления от Архи, и удивлённо-сочувственные взгляды брата с сестрой. От этого аппетит окончательно пропадал, становилось горько. Какая разница, как есть? Когда я лежал, о манерах никто не говорил!
К счастью, есть и не заставляли. Я, вздыхая, наливал укрепляющий чай без бодролиста — ведь детям вредно, и скучал.
Кто же знал, что есть утром что-то хуже прописей?
И с прописями придирались. Сиди ровно. Ноги не разбрасывай. Не ёрзай. Кисти не ломай.
Впрочем, с прописями было не так обидно, ведь с ними поправляли всех, а за завтраком только меня.
========== Часть 15. Бесконечные прописи ==========
В последнее время Арха стала нервной. Не то чтобы она раньше была спокойной, но теперь придирки сыпались из её поджатых губ почти непрерывно. Её эмоции чувствовались слабее обычного, и я подумал, что у неё, возможно, что-то не так с аватаром. Но легче от этого осознания не становилось. Зато мысль, что после обеда Арха уйдет, и этот кошмар кончится, неизменно грела душу, вселяла надежду, придавала сил.
Может, Ни придёт, если проснётся. Пока Си расчёсывает и заплетает, обниму Ни и представлю маму. Она приятная, тёплая и мягкая. Добрая и спокойная, как Нир. Спит постоянно, правда.
А сейчас я без особого вдохновения водил кистью по листку, стараясь не привлекать внимания. Руки после утренних упражнений ныли. Нир рядом почти спал. Голова была тяжёлой.
— Держи спину, Нир, — поправила Арха. — А то вырастешь сутулым, как дядюшка Гай.
Дядюшку Гая я не видел никогда. Знал, что это отец Юру, и что Нир видел его, когда ходил в город со стариком. А я был слаб, и меня не брали с собой. Но сутулым быть некрасиво, это и без дядюшек понятно.
— Инсирь, ты же хочешь стать прекрасной девой. Все прекрасные девы красиво пишут. Переделай, — Арха протянула сестре новый лист, хотя, на мой взгляд, у Си получалось лучше всех.
Я постарался вывести руны аккуратнее, чтобы не переделывать, но поставил кляксу, и тоже получил новый лист. Нир просто писал. И старался держать спину. Я чувствовал, как брат хотел сдаться и сбежать в свой любимый сад, но не давала Арха и совесть. Не мог же он оставить младших?
— Молодец, стараешься, Нир. Уже намного лучше, попробуй ещё.
И перед ним тоже лёг свежий лист.
Я выводил руну за руной, но рука уже устала и подрагивала.
— Локти на стол, — наставила Арха и надавила на плечи. — Расслабь.
Я покосился на Си, которой легко давалось сидеть изящно и не напрягаться при этом. А потом на Нира, который опять ссутулился и получил лёгкий шлепок по спине от Архи.
— Ну-ка встань и упражнения сделай.
От Нира повеяло настолько искренним счастьем, что я закатил глаза. Писать стало легче.
— Хорошо получилось, Си, — похвалила Арха. — Помой кисть и иди к Ниру.
— Но у меня не болит спина, Ари, — робко возразила Си.
— Ты вырастешь, и твоей спине придется поддерживать намного больший вес. Тренируйся сейчас, чтобы избежать проблем в будущем.
И Си нехотя присоединилась к Ниру. Я бы тоже хотел и даже выводил уже последнюю руну, но случайно сжал кисть. Она предательски хрустнула и все размазала. И почему их делают такими хрупкими?
Арха положила новый лист. Вскоре рядом сел писать и Нир, закончивший делать упражнения. И Си, теперь уже вышивать. Я знал — один аккуратный лист, и Арха отпустит. Но лист никак не получался. И я сидел и пытался снова и снова на пару с Ниром.
Справился! Я отложил кисть и осторожно-осторожно взял листочек. Знал — одно неверное движение, и бумага порвётся. А это значит, что придется начать заново. Но листочек не порвался, Арха посмотрела и осталась удовлетворённой. Я радостно промыл кисть, отложил её сохнуть и готовился было завалиться отдохнуть, но Арха не позволила:
 
— Теперь упражнения, Эйр.
Я вздохнул.
— Не вздыхай мне тут. У тебя энергетические каналы никакие, не будешь делать — останешься калекой.
Нир смотрел с завистью, тоже мечтал освободиться, дурачок. Ему-то не нужно пропускать пламя через руки, только спину укреплять.
— Дай отдохнуть, Арха, — взмолился я. — Я устал.
— Ари, — поправила меня Арха. — Ты не устал, ты перегружен. Тебе надо слить энергию, и тогда станет легче. После отдохнёшь.
Я нехотя обнял овечку с энергетическим сосудом внутри. Сквозь руки полилось пламя, и я, как обычно, уткнулся носом в игрушечный мех, чтобы никто не видел, как я плакал. Не девчонка же. Но так больно!
Арха гладила по плечу.
— Тебе станет лучше, Эйр. Ты же хочешь бегать, как Нир?
Я не хотел. Пламя жглось. Я страдал и плакал. Но что делать, если пока не наполнишь сосуд, полежать не отпустят?
— Никак плечевой узел не разработается, — запричитала Арха и больно нажала.
Руки взорвались болью. Я не выдержал и заорал.
— Покричи-покричи, — разрешила Арха. — Сейчас спазм сниму, легче пойдёт.
Наконец сосуд был наполнен, и злой на весь мир зарёванный я повалился на ковер, отпихнув ногой дурацкую овечку.
— Нир, опять сутулишься! — всплеснула руками Арха.
— Я почти дописал, — взмолился он.
— Допиши и ещё подход сделай.
Руки горели. Овечка раздражала. Наглый Кон залез сверху и неудобно упёрся лапами. Он явно ждал, что ему почешут голову. Я вздохнул. Ну что за жизнь? Осторожно поднял руку и зарылся в блестящий чёрный мех. Кон довольно замурчал. Раздражённые пальцы успокоила мягкая шёрстка, и я задремал.
========== Часть 16. Неблагодарный ==========
После обеда, как и обычно, стало хуже. Внутри распирало и жгло. Голова раскалывалась. Рядом давила тревогой Арха. На лоб лёг ледяной компресс, за руку взяли и стали массировать, тянуть энергию. Рука заболела, и я попытался вырвать её. Но Архе стало больно, и её боль отозвалась эхом в моей пылающей голове. Стошнило. Арха вытерла, но мучительный массаж рук продолжила, и из них вырвалось огромное багровое пламя.
Я хотел заорать, но дыхание перехватило от боли. А Арха всё продолжала и продолжала, и мука длилась бесконечно. Наконец Арха отпустила, обтёрла полыхающие руки ледяной тряпицей, и измученный я провалился в сон.
***
Кто-то схватил и поставил на ноги. Кто-то очень яркий, нетерпеливый. Я узнал отца и с ужасом приоткрыл глаза.
— Пойдём гулять, — распорядился он. — Ты уже должен ходить, а не лежать мешком.
Сил не было, руки ещё ныли после массажа, а колени подгибались. Но отец не послушал бы. Он всегда делал, что хотел, и если сталкивался с чьим-то сопротивлением, в нём пробуждался азарт и жажда сломить, переделать, поиздеваться. Так было и с котом, и с Ниром, и со стариком. Я не планировал пополнять ряды жертв и через силу шагнул.
Отец перемахнул через подоконник, но я так не мог. Попробовал подтянуться, но рухнул на ковёр. Боль отдалась в голове гулко, затошнило. Пришлось лезть по столу. Забраться, проползти, теперь на подоконник… Голова кружилась, и я сосредоточился, чтобы не упасть снова.
Получилось! Залез на подоконник, но не удержался и рухнул в сад.
Отец поймал за рубаху, и ворот больно впился в горло.
— Совсем никуда не годится. И это мой сын? Бесполезный, как твоя мать.
Я ощутил животный ужас и ненависть одновременно. Нельзя плакать. Мальчики так не поступают, а кто поступает, становится девочкой. Нужно быть таким, как отец. Отец бы… Разъярился, наверное.
— Я не девчонка, — возмутился я и пнул отца по ноге. — Отпусти, я споткнулся!
Я почувствовал, что отец доволен. А еще как меня швырнули в кусты. Ветки хрустнули и оцарапали. Выбрался всклоченный и злой, но на всякий случай плюнул в недружелюбный куст.
— Ненавижу!
— Так убери. Я пойду по делам, ты слишком долго возился.