Операция «Транзит»
— Пить мы с ними не будем, но и обижать нельзя, — сказал красном. — Бумагу только подпишем, что перемирие восстановлено — и назад.
Пошли от вонзала большой компанией. Ковтюха под локти, по-товарищески, взяли два камрада, которые знали по-нашему.
Он их с опаской спросил:
— А офицер, который из штаба, сызнова бузу не затеет?
Они засмеялись.
Пойдем, говорят, покажем тебе кой-чего. Погуторили немецкие товарищи между собой, и все повернули во двор бывшей гимназии, где у фрицев комендатура и гарнизонная тюрьма. Покричали что-то.
И выволокли из подвала сильно побитого человека в немецкой офицерской шинели с сорванными погонами.
— Вот он, — объяснили Ковтюху, — этот глупый оберст-лейтенант, то есть подполковник. Революционный суд ему говорил пиф-паф за провокацион. Пиф-паф будет вечер, но можно прямо сейчас. Хотите смотреть?
Что ж, товарищ Ковтюх охотно посмотрел бы.
— Поглядим, как немцы свою контру кончают? — спросил он краскома.
Командир бронепоезда с большим интересом рассматривал белонемецкого подполковника — прямо глазами впился. И было на что. Хорошо отмордовали камрады контрика. Стоять он не мог, висел на руках у конвоиров. Морда вся сине-черная, глазенапы заплыли, и непонятно даже, в соображении он или сомлел.
По двору метался, причитал, хватал конвоиров за плечи пожилой, долговязый, в овчинной жилетке. Наверно, родственник. Это почти всегда, когда человека к стенке выводишь, просочится какой-нибудь родитель или супруга и начнут плакать, на коленках ползать. Как будто расстрельная команда помилует.
Но краском не захотел смотреть, как гада в расход выводят. Сказал что-то по-немецки, головой помотал.
— Некогда нам, — объяснил Ковтюху. — Возвращаться надо. — И еще прибавил, непонятно: — Вот оно как в жизни-то бывает…
Выпить-закусить с камрадами так-таки не дал. Подписали протокол о сдаче города и пушек, поручкались с немецкими комитетчиками, потом сразу назад, на вокзал.
Только сейчас, когда всё закончилось, Ковтюха отпустило, а то на нерве был. Захотелось разговора. Он уж и про то, и про это, а краском молчок. Шагает быстро своими длинными ногами, еле поспеешь. И хмурый, думает о чем-то.
— Ты хоть скажи, товарищ, как твоя фамилия? — спросил Ковтюх. — Мне же донесение писать. И на ячейке отчитываться.
Это хромовый услыхал.
— Фамилия у меня, товарищ, неприличная. — И усмехнулся.
— Какая? — Ковтюх заинтересовался. — Вроде как у товарища Какашкина из продразверстотдела?
Засмеялся командир, сверкнув молодыми зубами.
— Примерно. Можешь так меня и звать.
Они уже по привокзальной площади шли. Там дымила ротная кухня, веселый повар в фартуке только что зарезал цыплят, начал щипать, во все стороны летели перья. Вокруг стояли обыватели. Всегда приятно поглазеть, как жрачку готовят, даже если не для тебя.
— Romanoff! — крикнул кто-то.
Товарищ Какашкин резко повернулся.
Это повар-хохмач приставил ощипанному цыпленку вторую голову. Вроде как они целуются, что ли.
— …Und Hohenzollern! Ein Bruderschaftküß. [5]
Немцы залились, а русским невдомек. Двухглавый орел, что ли?
Тогда повар объяснил:
— Das ist Kaiser Wilhelm. Und das ist Tzar Nikolashka!
А-а, вон оно чего. Два императора это. Один, Николашка, уже с того света, ихнего Вильгельма целует, к себе в гости зовет.
Товарищ Какашкин даже не улыбнулся, а вот Ковтюх в охотку поржал.
Смехота же!