Спать и верить. Блокадный роман
На одной лестнице пришли, а там сидят почтальонша и мужчина, обрадовались: помогите встать. Почтальонша шла с письмом, мужчина уже сидел, она ему встать помогала да сама и плюхнулась рядом, и теперь оба не могут! Помогли.
Девочкам, которые от райкома, дала в тайне от Максима и мамы хлеба по куску, грамм на 50 каждой. Больше хотела, но сообразила, что не то подумают, да и Максим — не для всех же носит! По-своему горько и сложно: иметь излишек хлеба, при этом как бы не своего.
236
У Анны истерлись валенки, хочешь не хочешь, нужны новые. Мороз не тетка. Подержанные, то есть, не новые, совсем новые дорого, а подержанные, по справкам, можно было выменять хлеба на граммов 900-1000. Скопили один кг, отправились на толкучку у Мальцевского рынка. Далеко, но на Мальцевском, сказали, по валенкам вроде специализации.
Дудки! Час мерзли-искали — нет валенков, как на грех! Михайлов уже отчаялся, но тут Анна указала на мужчину в армейском полушубке. Рослый, стройный, с лицом сытым, но чуть припухшим на манер как с похмелья, он держал в руке серый, издали видно какой крепкий, валенок. Стоял так несколько отрешенно, спокойно, не рекламировал, полагая, что такой товар сам за себя спропагандирует.
— Хороший, дорого может быть, — прикинул Михайлов. — Но спрошу, почему нет.
Подкатил к мужчине, спросил почем валенок. Еще так глупо спросил, в единственном числе, про валенок, а не валенки. Анна ведь не одноногая, нужно два.
— 900 белого за пару, — медленно и членораздельно ответил мужчина пустым несколько голосом.
— А один кг черного? Больше нету.
Мужчина бегло осмотрел Михайлова, будто оценивающе, молча отвернулся. Михайлов вздохнул. Но мужчина снова повернулся:
— Ну показывай свой кг.
Михайлов вытащил из-за пазухи тряпку с хлебом. Продавец валенков взял небрежно, развернул, понюхал с недовольной рожей. Сказал вдруг с матом:
— Ну… с тобой.
Продавец быстро — Михайлов и рта не открыл — сунул хлеб в карман, пихнул Михайлову валенок.
— Пошли, второй на хате.
И зашагал.
— Эээ… постойте, — растерялся Михайлов. — На какой хате? Далеко?
Продавец даже головы не повернул, шагал:
— В 9-й Советской, два шага.
Пришлось торопиться за продавцом. Тот шел не оборачиваясь, Михайлов и Анна следом, на i реческом Михайлов сказал Анне:
— Тут подожди, я сейчас.
Не объяснил бы, почему так сказал. Анна послушалась. Анна вообще была послушная, смотрела Михайлову в рот, что называется. Оно хорошо, но иногда досаждало: хоть бы чуть-чуть поноровистее была.
В самом начале 9-й Советской мужчина свернул в арку. «Впрямь близко», — подумал Михайлов. Прошли первый двор, вошли во второй, тут Михайлов и почуял неладное. Он, наверное, его еще на Греческом почуял, но чувство в себе подавил, потому что уж больно не хотелось неладное чуять. Чувство скопилось, сейчас и хлынуло разом. И ни одного человека навстречу. Где жители? Как назло! Вошли в третий двор. «Беда! — думал Михайлов. — Этот, должно быть, злодей. Что же делать? И хлеб у этого».
Этот по-прежнему шагал не оглядываясь и молча, лишь войдя в грязную кривую парадную, снизошел открыть рот:
— Последний этаж, третий.
А Михайлов как оцепенел, безвольно шел, как крыс на веревочке. В мыслях вращалась ужасающая пустота.
Пришли, продавец (не продавец!) стукнул в дверь. Раздалось «кто?».
— Открывай, на…, это я. С живым.
Страшный смысл последнего слова еще и не сразу до Михайлова дошел. Он его как бы на время вытеснил, этот смысл, не хотелось в такой смысл верить.
Дверь распахнулась, оттуда колыхнулся пренеприятный липкий запах с гнильцой, показалась бугристая лысая голова, монструозная, прямо в огромных шишках, сверкнули в ней острые алые точки, так что у Михайлова вылетело невольно:
— Кто это?
— Второй, — усмехнулся не-продавец. — Я же сказал: второй — на хате.
Михайлов рванул, оставив полворотника в могучем кулаке не-продавца. Шансов у Михайлова не было, голодного, слабого, против такого атлета. Тот и гнался молча, спокойно, с ровным дыханием, не сомневаясь в результате забега. «С Литейного ушел, а тут нет», вертелось у Михайлова. Он несся из неведомых сил, почти не касаясь ступенек, летел над лестницей, а там еще три пустынных двора, и никак не уйти.
Упал, споткнувшись о порог парадной, носом в снег. Все, капец! Но и так бывает, что чудо дважды сваливается в одну воронку. В пустынный двор невесть каким ветром занесло патруль. Не-продавец враз помчался наверх, Михайлов выкрикнул патрулю:
— Людоеды!
Патруль не замешкал: в парадную, стаскивая винтовки! Михайлов еще лежал, не догадывался еще от ужаса встать, удивлялся что цел, когда наверху раздались два сухих выстрела. А валенок в руке, вот ведь! Держал весь бег, не выронил, подспудно заботился про Анну.
Патруль вышел, расспросил. Рассказал патрулю.
— Повезло тебе, мужик, долго жить будешь, — сказал старший из патруля. — А хлеб я у него взял из кармана, но тебе не отдам. Это нам с Семеном за спасение жизни. У меня самого трое по лавкам.
— А валенка там не видали? Вот точно такого, только другого.
— Валенка? Не приглядывались. Там, знаешь, у них человек висит освежеванный… Семен, подымешься?
Семен сморщился.
— Семен, приказ! Понимаю, но подымись. Хлеб-то поделим.
Семен поднялся, принес второй валенок! Удача за удачей.
Семена вытошнило у стены. Михайлов сдернул шапку, поклонился Семену.
Старшему забыл поклониться! Вернулся, поклонился и старшему.
Шли назад обалделые, Михайлов — как трижды живой. Анна— в новых валенках. Готова хоть день идти! — с живым-то мужем. На Марсовом поле снег красными капельками забрызган, на мотив крови, а люди бегают, капельки выковыривают, лижут. Выяснилось, сироп пролит. Присоединились.
237
Воду для пищи сварить и поддерживать гигиену носили из колонки с Литовского, но перед Таким Делом, заявил Викентий Порфирьевич, нужно как следует помыться, неспешно и целиком. Идти на Такое Дело нужно непременно в белоснежном чистом белье, но прежде — самим вдоволь помыться.
Баня в Марата работала, пять часов очередь на морозе за билетиком, потом еще внутри непонятно сколько ждать, пока дождешься. Пришлось Максиму обращаться к директору бани: нехорошо, засветка. Выход нашел межеумочный: вошел к директору как из органов, махнув сторожу удостоверением, но попросил за Кима, Глоссолала и Зину посредством хлеба, как бы в частном порядке, удостоверения не предъявляя.
Баня как всегда: вода из душа идет, пусть не бойко, но она и до войны бойкостью не отличалась. Стены-пол разбиты, кафель крошится, но так и крошился. Тазиков как было — почти достаточно, но не совсем, чуть меньше чем личностей — так и теперь.
Люди вот другие. Кожи цветастые, как у экзотических животных, у кого зеленоватые, у кого серые, у кого с синевой, у всех велики для высохших внутренностей, такие мешки с костями. На детородные органы больно смотреть. Кима и раньше удивляло в банях, какие у других мужчин они почти сплошь некрасивые, а теперь просто атас. Руки-ноги — бруски на шарнирах, на манер бу-ратин. Мочалками по себе еле шевелили, сил не хватало.
Такие были не все, каждый десятый примерно выделялся в лучшую сторону, и Ким с Глоссолалом среди таких. Эти тоже не сверкали здоровьем, но все же напоминали людей, а не тени. Еще чуть-чуть — и было б уже неприлично на фоне дистрофиков, но Ким не успел особо отожраться, а Викентий Порфирьевич, как и надлежит духу, вообще имел склонность к субтильности, сколько бы ни ел.
А тут один вошел такой, что все офонарели.
Все состояли из углов, а он из сплошных округлостей, и был толст везде, где это только позволяла природа. Висели щеки, как у некоторых пород собак, пузырился живот, ягодицы безобразно раскачивались на ходу, груди по типу как у бабы. Звон тазиков затих, десятки глаз устремились на пришельца.