Спать и верить. Блокадный роман

  
179
 
Все, что можно, запало у Генриетты Давыдовны, а нос заострился и кости прорывали кожу.
— А ведь ты умираешь, Давыдовна, — сообщила Патрикеевна. — Не сегодня-завтра кони кинешь.
— Сэ врэ, — согласилась Генриетта Давыдовна. — Лё шваль…У меня рука уже… это… пальцы не гнутся. Как культяпа. И уж не то что сидеть больно, а даже лежать. Кости больно, жир-то сошел весь. Скорее бы уж. А то дане макабр!
— У Варвары-то… продукты есть, — шепотом намекнула Патрикеевна.
— Я знаю. Предлагала она, добрая душа. Да я уж черту перешла, кажется, решающую. Не выкарабкаюсь я, Патрикеевна. Много же не возьмешь у них. И потом — сегодня есть продукты, завтра нет.
— Это да, — согласилась Патрикеевна. — Втыкнет девке и к следущей двинет. Или самого свои в органах грохнут, они ж там на манер пауков. Слушай, а может это есть у тебя… последнее желание?
— Сахарку бы, Патрикеевна, а? — чуть оживилась Генриетта Давыдовна. — Я у Вареньки спрашивала, а сахарку у нее и нет… Не углядела, говорит, а мама весь слопала.
— Сделаем, — Патрикеевна деловито кивнула и скоро вернулась со столовой ложкой сахара и стаканом настоящего чая.
Генриетта Давыдовна жадно съела сахар, чаю отпила немного и заснула с улыбкой. Патрикеевна оглядела комнату: чего тихо вынести поперек домоуправши, когда хозяйка помрет. Родственников-то не осталось, не Советам же партийным отдавать и не домоуправше. Особо выносить нечего, но так, по мелочам… Часы вот с белкой грамм за 150 хлеба уйдут.
  
180
 
— И вы знаете, Максим Александрович, у нас сегодня жиличка новая с утра! С маленькой девочкой-дочкой. Заселили их в комнату Рыжковых. Эвакуированы из Ленинграда же… с южных окраин, где Путиловский. От фронта.
— И что за люди? Познакомились уже?
— Ой ну так, мельком. Она такая шумная… и неприятная немного. Тут же давай жаловаться, что все плохо, что кушать нечего… Будто другим хорошо! Зато тут же и пользу принесла, раскрыла, что от цинги красный перец идет, если кому хвойный настой не помогает, а мы никто и не знали, даже Патрикеевна. А у нас как раз сохранился красный, представьте! А мне настой не окончательно помогает. А девочка Лиза маленькая такая, бледненькая, молчит и палец сосет… И куклу носит!
Встретились они на улице, у Владимирской церкви, побрели к Невскому, как на прогулку в мирное время. Кафе лишь нет чтоб зайти. Варенька щебетала без продыху, ей только с Чижиком теперь оставалось щебетать, а Чижик последнее время сторонилась.
«Большой теплый платок — вот что срочно надо, — окидывал Максим Вареньку. — И ушанка протертая, но первое — платок. Еще бы как повернуть, чтоб взяла».
— Я предложила Врача, Учителя. Чтобы больше полезных людей! — это Варенька рассказывала про созвездия.
— Их трудно из звезд изобразить.
— Да, Генриетта Давыдовна так же возразила. Но можно ведь постараться! И музыканта бы со скрипкой! Или с контрабасом, он большой, контрабас.
— Шпиона можно…
— Нет-нет! Нужно хороших!
— Шпион может быть советский… Мы ведь засылаем к фашистам разведчиков…
— Так то разведчик, а не шпион, Максим Александрович, — всполошилась Варенька. Дескать, взрослый человек, а путает.
Сам же Максим в ту секунду взвешивал, разыграть ли Вареньку, что есть секретное созвездие… ну, например, Клоун. Занесено лишь в реестрах по спецдоступу как государственная тайна. Решил не разыгрывать.
— Делает-то шпион тоже самое, — улыбнулся Максим.
— Но цели другие! — пояснила Варенька. — Разведчик за добро, а шпион — за врагов. И как же изобразить разведчика?
— Он будто крадется.
— Трудно… Нет, я считаю, что из военных хватает Стрельца. Его можно оставить. А так — больше мирных людей и хороших животных. Муху не надо!
— А мне кажется, Муха — трогательно. Да всякое животное хорошо, не то что человек! И потом, Варенька, разве не должны созвездия отражать жизнь? Если в мире есть и хорошее, и плохое…
— Нет-нет. Вы не понимаете! — раздосадовалась Варенька. — Созвездия же влияют! Должны быть хорошие, чтобы хорошо влиять!
 
Варенька примолкла. У нее самой из родинок было будто созвездие. Некоторое время шла молча, задумавшись, чуть губу прикусив. Сняла одну варежку, похлопывать ею по ограде Екатерининского сада. Рука тут же покрылась красными цыпками. Максим взял ее в свою согреть. Варенька не убрала, но и как-то не заметила, что держит. А если поцеловать руку — заметит? Рано, нельзя.
— Созвездий больше нет, а ведь звезды-то новые открывают. Я бы назвала какую-нибудь. Или лучше планету! Вот откроют новую планету, ей же нужно будет название!
— И как бы ты ее назвала?
— Не знаю… Это же работа целая по науке! Надо изучить, по мифологии посмотреть. Чтобы соотносилась с теми, что есть. И при этом по поэзии, убедительно, а не только по науке!
Варенька обошла небольшой, подростковый может быть, труп, почти не обратив. А еще недавно на все обращала.
— Варя, тебе ведь нужна теперь работа?
— Да-да-да, конечно, Максим Александрович!
— У нас в Доме ученых… а я Дом ученых курирую… может освободиться вакансия — вот как ты работала. Машинистки.
— Я бы так просто счастлива была, Максим Александрович!
Вечером Максим не сдержался, вызвал-использовал комсомолку.
  
181
 
ЭЛДЭУ отвечал за лекции, которыми потчевались в порядке скрашивания будней военные части и экипажи кораблей. Именно ЭЛДЭУ распределял наряды, какого ученого с чем куда послать. Ученые канючили эти лекции как манну: не из-за грошового гонорара, а потому что в частях-на кораблях как правило благодарили обедом-ужином. Случались случаи, что не благодарили, и тогда ученый плелся свояси хлебать, обтекая и матюгаясь, понурый, но это редко. Общественный договор состоял в том, чтоб кормить.
Рацкевич устроил Максиму разнос за репертуар («Ушаков хорошо, сука, хороший был адмирал, Ледовое побоище — самый цимес. А вот, сука, „Современный Афганистан“? Зачем, кому нужен? Поэзия Байрона? С каких кулей она прикорячилась?»), велел наладить.
Максим наладил, оставил чего попатриотичнее, в спорных случаях вроде Байрона велел идеологично расширять названия темы: вроде «как критика буржуазного общества». И вот тут незалада: несколько дней не мог попасть к Рацкевичу. Порученец сказал, что Михал Михалыч перезагружен. Пришлось записаться на аудиенцию, прямо в книге записей. Это, конечно, много тревожнее любого разноса.
Отчет о лекциях Рацкевич слушать-читать не стал.
— Да чо ты мне суешь, разобрался так разобрался. Думаешь, сука, я тебе не доверяю? Доверяю! Ты лучше что скажи — бухаешь, говорят, свыше крыши?
На это Максим не нашелся, вопроса не ожидал.
— Дело твое, ясный пень, — щелкнул суставом Рацкевич. — Бухай пока жало не треснет. Я сам не брезгую, ты видал. Но помни, масквич, спрос с тебя как с масквича по самые яйца, и если чего не то, шкуру с тебя срежу тонким ножичком, как с яблочка. Ферхштейн?
— Да, товарищ генерал.
— А про это письмо в бутылке что думаешь?
— Мм… Непонятно что и думать, товарищ генерал. Безумец, наверное. Нельзя же всерьез рассчитывать, что бутылка доплывет до Германии…
— Безумец, сука? А может шутник?
— Какой же это должен быть шутник…
— Остроумный, сука! Вот типа меня. Или тебя. Это не ты писал?
— Товарищ генерал…
— Мое дело спросить.
Прямо у кабинета Рацкевича Максима выцепил Здренко, был странно радушен, предложил отобедать. Намеревался, очевидно, выведать что-то. Но помешал влетевший в столовую Паша Зиновьев, без субординации, невежливо плюхнулся на стул и зашептал Здренке:
— Филипп Филиппович, вы только представьте, рыбак-алкоголик, который, ну Сергеев, бутылку нашел — он у нас сидит до сих пор! Его оказывается и не отпускали!
— Сидит? — нахмурился Здренко. — Давно ж велено расстрелять. Непременно, непременно сейчас же распоряжусь.