Спать и верить. Блокадный роман
— Я понимаю, конечно, вы были в шоке. Рад вас снова увидеть.
— Да-да-да! Ты представляешь, Ким…
Пацан не садился, держался за стол.
— Брат? — посмотрел Максим.
— Почти, — улыбалась девушка. — Любимый сосед. Ким звать. А я Варя.
«Варя… Какое имя! Я так и думал!» — хотя вовсе он так не думал.
— Максим… Александрович.
— Кровь, — сообщил Ким.
— Ой! — девушка увидала труп.
— Профессор погиб, — сказал Максим. — Вы его знали?
— Нет-нет-нет! Мы от райкома комсомола ходим по квартирам, чего где помочь… Ужас такой, — Варя не сводила глаз с Еременко. — Он же буквально растянулся на льду и ударился!
— Думаю, да. И совсем недавно. А я из комиссариата внутренних дел, — Максим достал удостоверение. — Товарищ Еременко работал над важной научной темой…
— Ах, горе какое!
Тут Варя встала зачем-то, взмахнула, скользнула и тут же повалилась. Максим не успевал ее схватить. Пацан же успел шлепнуться на место ее падения раньше, рассчитал. Подстелился кибальчиш просто под девушку, чтоб не ушиблась. Непростой пацан.
— Сейчас наши люди приедут. Так что… Но не хотелось бы навсегда расставаться. Варя, а можно вас на концерт в филармонию пригласить?
— В филармонию! Так она же закрыта! Война!
— Оркестр набран, теперь снова будут концерты. Скоро первый. У меня будут билеты.
— Ой, нет-нет. Как же… Нет-нет-нет!
Пацан глазел подозрительно. Похож на соседку-то. Максим не стал форсировать.
— Вы еще по квартирам?
— Да нет, домой пора. Мама там…
— А далеко вам?
— Близко. В Колокольную.
Ни в чем не ошибся он, глядя в темноте на мосту.
131
На Праздник объявили всем (кроме детей) по бутылке вина, но очереди за ним вырастали рекордные, часов на десять. Варенька даже видала на Пяти углах, как схвостились три очереди от разных магазинов. Хотя точек винных выдач как раз минимум было, раза в два меньше, чем по тем же помидорам соленым.
Вареньке стоять было ну никак некогда, мама бы не сдюжила, Ким, едва подлечившись, вернулся на крышу, оказавшись там фактически старшим по противопожарной самообороне (потом прояснилось, что ему и не дали бы по возрасту: для вина метрику спрашивали), Юрий Федорович с Генриеттой Давыдовной тоже работали.
Засаду взялась разрешить Патрикеевна — за 20 рублей с носа. Всего, стало быть, с четверых — 80 руб.
— Деньги небольшие, конечно, — буркнула Патрикеевна, — но хоть душу согреют. Для себя не встала б, проще заработать да на рынке взять. Да у меня и есть еще винцо-то…
В общем, снарядилась хитрая старушенция, закутавшись как на Северный полюс. Сунулась для начала место в очереди поближе купить. Но оказалось, что не меньше сотни, да и то далеко, а у самой калитки — все 200.
Что делать? — встала. Слушала слухи.
Будто в Большом доме на Литейном молотилка в подвале, чтобы расстрелянных не хоронить, а по подземному каналу в Неву высыпать перемолотыми, потому и вода в Неве в тех местах такая багровая (бородатый слух, довоенный, да и воду багровую в Неве никто не видал отродясь; Нева речка с вычуром, даже в закат не багровеет).
Будто у Кирова есть теннисный корт для дрыгоножества от ожирения (Патрикеевна скорее удивилась бы, если б не было у Кирова теннисного корта).
Будто вчера у Лавры упала бомба с сахаром внутри (в такую чушь Патрикеевна не поверила, но для домашней пропаганды в пользу «освободителей» взяла на заметку).
Будто фашисты в захваченных городах отлавливают девственниц, вырезают у них кой чего и отправляют это кой чего в Германию для особого аромата дорогих духов (Патрикеевна внимательно рассмотрела, кто это выдвинул: дылда в обносках, но рожа гладкая и глаза маслянистые, не иначе стукач).
Будто ученые уже изобрели искусственное мясо и его скоро станет завались (вот лишь искусственных людей для лопать такое мясо не изобрели еще).
Завыла тревога, очередь дрогнула… но в целом не дрогнула. Каждый десятый, может, отвалил со скрежетом зубовным в убежища, но остальные остались, и Патрикеевна — хотя до самых последних дней убежища еще посещала — и та осталась. Прибежал милиционер разгонять очередь, но очередь так на него вскрысилась, что милиционер усовестился и сделал вид, что бежал по соседней улице.
Вынырнул из облака бомбовоз, за ним наш ястребок, снова занырнули в облако. А потом из облака вынырнула черная точка в значении бомба. И летела она прямо на очередь, покачиваясь на ветру.
Тут и не убежишь: врассыпную, но друг друга сшибая, и место, в которое именно угодит, не сразу понятно ведь.
Угодила ровно в середину закрутившейся толпы, осколки наперебой с частями людей взметнулись, Патрикеевна окоченела от жути, вокруг метались, а она застыла, и заголосила лишь когда под ноги оторванная голова прикатилася.
Но не покинула стойкая очередь кровавого переулка, восстановилась меж мозгов и конечностей, и стояли выжившие вместо десяти часов — меньше пяти. Детское время.
132
— Восемьсот сорок семь диссертаций с начала войны защитили, мрази! Все Родину защищают, а они — диссертации! В говне моченым доппаек положен, вот они и наяривают, так — нет? Вот Малышев, сука, Н.Н. — «Данные по физиологии электронов». Паскуда! Докторская, сука, диссертация!
Рацкевич плотно вдарил кулаком в раскрытую ладонь, будто то была физиономия новоиспеченного доктора Малышева.
— Хе-хе, — хехекнул Здренко. — Еще бы по психологии электронов защитил!
— Убить мало! — рыкнул Рацкевич. — К черту ли сдались они, электроны, в разгар войны! Какая у них, сука, физиология? Лапшу вешают!
— А полный список есть? — спросил Максим.
— Да есть, есть! Вот! Бобр обыкновенный, лейкоциты какие-то, сербские глаголы. Подонки! Глаголы им сербские на доппаек! Горожане с голоду, суки, а им бобр!
— Да еще обыкновенный, хе-хе, — ввернул Здренко.
— Лейкоциты из области медицины, — заметил Максим. — Про кровь. Может и полезно.
— Вот и разбирайся! — Рацкевич швырнул документ в Максима. — Короче, дело такое. Ты, как Филипп Филиппыч объективно выразился, проявил по максимуму. А что делают с теми, кто хорошо работает?
Генерал щелкнул. Максим не нашелся ответить.
— Нагружают работой сверх жопы, так — нет? Будешь, значит, курировать не только изобретателей, а всех этих… научных, так твою, деятелей. Чтоб не защищали там всякого хлама. Спущено указание горкома — «не допускать либерализма при оценке научных работ». Своевременно, я считаю. Надо, сука, вообще поголовье проверить ихнее. Может враги какие, элементы недовыявленные, еще чего, а то пайков жрут — немеряно. Помощь с моей стороны всесторонняя. Оклад вдвое… Чего еще? Проявишь максимум — точняк орден выпишем. Для юмору. Посмотреть, как Арбузидзе с зависти обдристается.
Начальник хохотнул, Здренко подхехекнул. Потом добавил:
— Кабинетец вам в ЭЛДЭУ оборудуем по первое, так сказать, число. Я уж, хе-хе, отдал приказаньице. Чтобы если что здесь, а если что там — к контингенту поближе. За научными глаз да глаз, я уж знаю!
133
Патрикеевна угостила всех вдруг грибным супом. По полмиски, жидковато, сухие грибы да чуть картошки, но всяко фантастика. Варенька уже на стадии запаха головой закружилась.
— Патрикеевна, так вкусно! — восхитился Ким.
— А то невкусно! Это на праздник вам.
— Вы же не праздновали советских праздников! Как вы удачно переменились! — обрадовалась Варенька.
— Советский ваш завтра я справлять не буду, — усмехнулась Патрикеевна. — Из-за Советов ваших мы тут передохнем скоро. Вы уж почти готовые все… Это на сегодняшний.
— А какой сегодня праздник, Патрикеевна? — Ким проявил деликатность, не отреагировал на провокацию про Советы.
— Да День гриба же!
— Нет-нет, — отчего-то испугалась Варенька. — Такого нет Дня!
— Сегодня, — важно кивнула Патрикеевна. — Всемирный День гриба. А знаете, за что почет ему подобный? За то, что он единственный, кому нравится, когда едят-то его.