Спать и верить. Блокадный роман

Вместе с комфронтом, впрочем, надо отдать ему небольшое должное, высосали из пальца один вариант. Имитировать наступление под К-ой, обозначить активность, скормить фашикам пару перебежчиков с дезинформацией, макеты танков картонные, которых в цехах Мариинского театра уже намастрячили чуть не сотню, выдвинуть на позиции. Положить там остатки ополчения, чтобы от армии огонь отвлечь. И ударить через Старое Н-ье, всеми силами, из последних сусеков. Если повезет, можно выйти на соединение с N-ским фронтом.
«Если сильно повезет», — безразлично уточнил командующий.
Киров скрипнул зубами. Он стоял у карты, всматривался в стрелочки-флажки. Ему хотелось видеть сквозь карту: как маршируют, пыля, решительные колонны, как грозно урчат настоящие танки, пробираясь к направлению удара, и какой лукавой сапой расползаются по позициям фальшивые танки. Как мудро готовит подразделение к бою убеленный майор, как самозабвенно настроен юный солдат, сочиняющей невесте письмо с обещанием защитить терема Ленинграда, как насмазаны ружья, как остры штыки.
Если все это увидеть — казалось Кирову — сквозь линованную реальность карты, можно усилием воли решить сражение. Обрушить войска на врага, как сапог на жука, спалить, задушить железом.
При этом с упорством осы либо мухи крутилась в голове хозяина Ленинграда злая, пустая и мелкая в такой ситуации мысль. Он вдруг вспомнил, как выселяли в начале войны из города и округи немцев и финнов, потенциальных двурушников, транспортом их услужили, лишив своих, вывезли в глубь России. Пятьдесят тысяч народу! Почему не утопить бы их было в Заливе, просто не утопить? Почему?
Чем он, Киров, думал, почему не решился топить?
В минуты слабости вот такая ненужная чушь мучила великолепного Марата.
  
57
 
За обедом Арбузов с Ульяной кроху перевозбудились, взяли еще 0,5, пошли к Арбузову в кабинет, Максим с ними.
Повышенными тонами обсуждали некоего Буфетова с седьмого хлебозавода, которого хорошо бы за одну фамилию взять. Потом щелкнуло в коридоре, и Рацкевич нарисовался:
— Что, сукины гуси, расслабляетесь? И ты здесь? Что там с этим… нацменом?
Максим подробно доложил о проделанном, посетовал, что за Бесчастных академика брать не солидно, хотя уж пора бы (последние шедевры из списка сегодня дозапаковывали, и самолеты стояли под парусами), а ничего другого пока…
Разве вот что история с могилой Тимура, из которой можно легенду выставить, почему война началась, но это слишком, пожалуй.
— Чо, сука, за история?
Рассказал.
История на всех присутствующих произвела впечатление ого-го. Слушали жадно, не перебивая, потом переглядывались долго в тишине.
— Мама не горюй, — резюмировал Рацкевич. — Вот ведь опарыш музейный, окопался, лилипут волосатый! На показательный процесс века тянет.
— Но… — начал, но закашлялся Арбузов: Рацкевич стоял рядом и дымил квадратному в лицо.
— Можно предъявить, что он войну хотел развязать, а ты говоришь, не за что брать? — недобро глянул на Максима Рацкевич.
— Я что думаю, Михаил Михайлович, — осторожно заговорил Максим. — Войну ведь развязал Гитлер. А мы тут вылазим, что советский академик…
— Да не развязал он! — раздраженно прикрикнул Рацкевич. — Я дебил, по-твоему? Не развязал, но хотел! Имел намерение, выползень черножопый. Я его, говнюка, чуял! Чуял, сука, что вражий потрох!
— Вообще, конечно, сенсация, — горячо влезла Ульяна. — Я бы не упускала.
— На Эрмитаж тень, на Ленинград, — заметил Арбузов. — И вообще рискованно.
— Экспедиция московская была, от института археологии, — сказал Максим. — Заде пригласили как большого специалиста, но вообще — центральный проэкт… Заде, кстати, в Москве родился.
— Ма-асковская! — плотоядно улыбнулся Рацкевич. — Так и сообщать: уроженец Масквы, академик Черно-Заде, задыхаясь от ненависти к социалистическому строю, нашел, сука, сверхестественный способ, сука, нагадить на С.С.С.Р…
Рацкевич завелся, Максим опасливо ликовал, срасталась филигранная комбинация: сомневаясь вслух в рискованном решении, начальство он на него спровоцировал.
   
58
 
— А откуда у него столько продуктов? — недоверчиво спросил Ким.
Ким знал, конечно, что на рынке можно и целую буханку купить-выменять. Но то хоть буханка, а тут папа сказал, что они выменяют буханку, муки три килограмма и еще мяса, конины, может быть килограмм. И может быть сахара. Это все целый клад.
Юрий Федорович боялся этого разговора, но был рад, что он начался. Нужно было как-то объяснить Киму. Нужно было сходить к Гужевому с Кимом, чтобы в последствии сын мог ходить туда один. Госпиталь вот-вот переведут на казарменное, еды там не прибавится точно, разве что убавится. Последние дни с фронта раненые кровавым таким конвейером, что и в парткоме перешептываются, что захлебывается прорыв.
Сам Юрий Федорович продержался бы, да, но Ким… Пацанский организм приготовился рвануть вширь и ввысь. Ким хотел есть беспрестанно, каждую секунду, по два раза в секунду.
— Он работает начальником гужевого обоза, — решил не лукавить, нырять так нырять, Юрий Федорович. — Развозят продукты по булочным, тридцать или сорок подвод. Объемы большие, вот они немножко и п-при-сваивают… на обмен. И лошадь может пасть, работа тяжелая…
— Ворованное? — захолонулся Ким.
Он не был вовсе ангелом, скорее иначе, на улице как рыба в воде, воровать случалось не раз и не три: на базаре фрукты, в «Елисеевском» однажды упер на спор банку сельди диаметром с велосипедное колесо. Но это на спор, на кураж, потехи больше ради. Или в деревне реквизировал для наказания калейдоскоп у одного там Власа, жадины и ябеды, и при том подлипалы, так Арвиль таких ему понавешал батух… Сам этого Власа дразнил мелкобуржуйчиком, а уши Киму надрал, что горели.
Еще всегда Патрикеевна раздражала. По Кимовым понятиям, бездельница и спекулянтка, на работу не ходит, на рынках толчется, а все у нее всегда есть: и конфеты, и колбаса, и консервы из необычных рыб. А сейчас, в блокаду, портвейн попивает! Каждый день!
Дополнительно раздражало, что Патрикеевна непонятно где хранила свои запасы. Да, у нее было два сундука, один в комнатушке, другой в коридоре. На каждом по огромному амбарному замку, как у маркиза Карабаса. Заржавленные замки: кажется, что их сто лет не открывали. И никогда — Ким и ночами прислушивался — ключ ржаво не скрежетал. Сундуки никогда не бывали открытыми! Если Патрикеевне что нужно было, она быстро шмыгала, или к себе в каморку, или просто неясно куда, и тут же появлялась с необходимым предметом.
Просто тайна.
Недавно, когда пошел голод, Ким поделился с горечи с Варенькой: вот бы Патрикеевну раскулачить, экспроприировать! Варенька руками замахала, рассказала, что Патрикеевна, оказывается, ее маму негласно подпитывает и водку вынесла на поминки Александра Павловича. И вообще пристыдила: Ким, как в голову-то пришло! Чужое!
Ким, в целом, и сам соглашался, что воровать — дрянь дело, и старался не воровать.
А от отца такому он просто ушами верить отказывался.
— Можно сказать, что ворованное, — выдавил Юрий Федорович.
— Так… — совсем растерялся Ким. — А если его в милицию выдать?
— Ас кого штаны спадывают? — Юрий Федорович остановился даже и прямо взглянул сыну в глаза, по-взрослому. — С тебя. И не спорь! Тебе нужно много есть, у тебя растет организм. Выдач т-тебе не хватит. В госпитале нам с тобой суп давали б-без вырезки, теперь больше не так. Ким, поверь, мне самому стыдно, но это вопрос жизни и смерти. Наш выход — воспользоваться ус-слугами жулика, как это ни горько… Главное с-самим не опуститься и ничего не украсть.
— Но ведь мы как бы с ним заодно, — рассудила в Киме школьная риторика, которая не всегда совпадала с жизнью, но учила доброму, и Ким в глубине души ее одобрял. — Это ведь хлеб, который не достанется по карточкам. Детям…
— Ким… Ты вот недавно Генриетту Д-давыдовну угостил хлебом и сахаром.