Спать и верить. Блокадный роман
И Рацкевич отвел взгляд, как хватку разжал, сразу дышать стало легче. Рацкевич откинулся на спинку кресла, взял телефонную трубку, вызвал порученца, заговорил что-то о контроле на хлебозаводах. Максим не сразу понял, что их разговор окончен. В какой-то момент Рацкевич удивленно его заметил, но не сказал ничего и продолжил про хлебозаводы. Максим тихо покинул кабинет, его не окликнули.
39
Было темно, когда закончили с землянкой, засыпали два наката бревен землей, забросали сверху ветками, и до ветру захотелось. Небо тихое, но чуть впереди под ним таился враг и тучи набухли не только дождем будто, но и свинцом. Но Арвиль сразу узнал полянку, даже не зрением, а прямо всем самим собою, и пролепетал огорошен-но — вот-надо-же-как!
Он тут же будто исчез, перестал дышать, будто даже кровь перестала струиться, чтобы не спугнуть своим упрямым шуршанием… полянку? Природу? Весь мир, которого пугнешь легко — и пропадет или тебя уничтожит. Мир словно ощупал Арвиля цепкими внимательными мурашками и отпустил, прошел мимо, решив, что Арвиль не опасен.
— Эй, армия Владимира Ленина! — окликнул Арьку веселый старшина Мирзоев. Старшине нравилось Арь-кино имя. — Столбняк подхватил?
40
Арбузов оказался квадратным. Роста маленького, а ширины плеч чрезвычайной, ровно как раз в рост. Голова такая же, то есть еще лучше — просто кубом, и прическа ежиком с прямыми углами. Посреди лица подкрученные эдак так по-кавказски, похожие на знак интеграла черные усы. Вместе с большим и кругло-рыхлым Здренко, который тоже находился здесь, они походили на методический материал к безумному геометрическому учению.
«Интересно, этот скажет, что люди нужны?» — подумал Максим.
— Антон, — протянул руку Арбузов. Ладонь огромная, как у экскаватора.
— Не Антонович? — пошутил Максим.
— Иванович, — сдержанно улыбнулся Арбузов и кивнул на украшавший стену плакат фильма «Антон Иваныч сердится». Такие и в городе обильно висели. Картинки на плакате не было, только название, причем буквы АНТОН были набраны совершенно квадратным, как Арбузов, шрифтом. — Мне уж три таких подарили. А сегодня вот листовочку хорошую поддудонили.
Листовочку как раз изучал Здренко. Физиономия у него была, будто сладкого съел. На листовке два красноармейца молотили прикладами некоего носатого типа в фуражке. Призыв гласил — «Бей жида политрука, Рожа просит кирпича».
— Рифма хорошая, — осторожно заметил Максим.
— Редкая, — согласился Арбузов чуть снисходительным тоном специалиста. — Ты если что занятное найдешь, тоже мне приноси. Коллекцию собираю.
— Я же тебе выписку сделал, — спохватился Здренко, выпархивая едва не из рукава листок. — Поймали тут одного… пассажирчика. Антисоветские письма в Смольный слал. Бухгалтер в тресте, хе-хе. Я зачту.
И, приняв позу картинно-актерскую, подбородок и глаза закатив, пухлую ладонь за спину, зачел:
— «Товарищ Киров, риторика власти по-прежнему вызывает скорее раздражение, нежели энтузиазм… ляля-ля… вот дальше хорошо. Объявлена мобилизация населения на оборонные работы, которые почему-то именуются трудовыми работами. Выходит, что на остальных работах труд не затрачивается? У нас, впрочем, вещи часто называют не своими именами. Кто-то давно назвал сельскохозяйственные продукты продуктами питания, и население, не знакомое с иностранным словом „продукт“, именует теперь все относящееся к продовольствию продуктами питания, не понимая, что продукты питания ни при каких условиях в пищу не идут».
И выдал трель своего противного дребезга. Губы Арбузова одобрительно дрогнули.
Распахнулась дверь. Двумя ломаными отрезками, продолжая геометрическую буффонаду, шагнул в кабинет Рацкевич. Оказалось, что он сильно хромает.
— Снюхались, сучьи дети? Молодцом. Новенький, падло, масквич, но по всему чувачок невредный. — Рацкевич коротко вперился в Максима. — На первый взгляд, а там пощупаем. И Ленинграду не совсем чужой — ну, я вам рассказывал… Нет, вы гляньте, что из Фрунзенского пишут! — переключился Рацкевич, затряс бумагами. — Будто члены Р.К.П.Б. жгут партбилеты, немцев ждут, вражьи выбляди! Фамилии, сука: семь штук! Семь, ядреный потрох! И райкома комсомола их этот главный, Шарафутдинов, ударился, падло, написано, в цыганщину! В цыганщину, а! Кусок жопы этот Фрунзенский, а не район! Ты, значит, Фил Филыч гони сейчас в ихнию парторганизацию, пусть проверят билеты у этих… по списку. Если у кого нету — лично яйца отрежу. И в окнах Т.А.С.С. опубликую с наглядной зарисовкой художника. А про Шарафутдинова я с Кирычем потолкую. Он не любит, когда номенклатуру трогаем, но надо ведь гадину душить, так — нет?
— Сейчас же будет исполнено, товарищ генерал, — поклониться Здренко в силу своей крутлобразности не мог, но весьма ловко присел подобострастно, будто коротко сдулся и вновь раздулся.
— Давай, сука, шлепай… А новенькому надо Ульяну показать. Она где сейчас?
— Отдыхает сейчас, товарищ генерал. С вечера до полудня работала, с церковниками. С утра теперь выйдет.
— А, ну с утра, значит. Слышь, ты… — Рацкевич повернулся к Максиму, нахмурился, дернул себя за палец, костяшками щелкнул.
— Полковник Максим… — начал Максим.
— А то я не помню! За дурачка-то меня не держи, — генерал коротко вонзил в глаза Максиму взгляд-шуру-пы. — Зайди с утра, посмотри на Ульяну… Для вдохновения. Чтоб там в Эрмитаже… тылы за собой ощущать.
41
— Доча, доча, как хорошо что ты пришла!
Варенька пришла уже давно, и успела сварить суп из
гороха, но мама заметила ее только что.
— Доча, сегодня во время бомбежки комната наша прыгала, просто прыгала! Я думала, она вылетит в небеса.
— Мама, ты что, в щель не спускалась? — поразилась Варенька. Мама сильно боялась бомбежек и даже ночами норовила добраться до убежища.
— Я решила больше не ходить, Варвара.
— Как же так?
— Я устала бегать, доча, устала. По лестнице бежишь, сердце прыгает, того и гляди выскочит, как ракета, и в небеса! Я иногда так и вижу, как сердце выпрыгивает — изо рта. Страшно, доча! В убежище бомба меньше шумит, но люди-то во-оют. И паникуют, злятся, и дети кричат. А дома хоть только бомба.
Ела мама все маленькими глотками, по пол-ложечки супа, и хлеб зачем-то просила разрезать на крохотные кусочки, но быстро: ложка за ложкой, кусок за куском. Съела полтарелки, остановилась передохнуть.
— Не нравится мне шум, Варвара, так не нравится! Сама тревога воет — как бомбу зовет, зазывает! Лети сюда, бомба, лети-и! Ты помнишь Тавриди художника, Патрокла Афанасьевича?
— Нет, мама.
— Большой папин друг был. Жил на Седьмой линии, аккурат напротив трактира Прянишникова. Расстегаи там были отменные, со всего Ленинграда ехали… А музыка была механическая, из автомата, протиивная. Очень Патроклу Афанасьевичу картины маслом писать мешала. Он натура был тонкая… И он, доча, подумал да оглох. Специально оглох, чтобы картину закончить. Может и мне оглохнуть, доча? На время войны.
— Нет-нет-нет… То есть если только на время войны, — растерялась Варенька.
Мама докончила с супом.
— Спасибо, Варюшка, горячий, вкусный. Ну не такой вкусный… но горячий, Варюшка. Не такой ведь вкусный? Сюда бы грудинки, картошки…
Последние немного лет, два-три, до репрессии Варин отец, заслуженный рабочий-революционер, получил солидный пост в районном исполкоме. Они вдруг первый раз оказались богатыми: по своей скромной мерке. Дважды съездили в Кисловодск, однажды и с Варенькой, а так — полюбили вкусно поесть и хаживали по ресторанам. Никогда раньше мама в ресторанах не бывала и не ела никогда особо изысканно, но после ареста начала она болеть. И рестораны эти, скатерти белые, приборы особые, когда к каждой малости своя вилка-закорючка, было последним, что запомнилось ей из той, до болезни, счастливой жизни. Она и сейчас поминала часто то устриц, то суфле: совсем уж это нынче звучало всуе.