"Фантастика 2023-164". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
Николай посмотрел на своего бывшего письмоводителя. Тот сидел также под иконостасом и нимб предупредительно сиял на голове, четко показывая, что перед ними не просто так человек, а полновластный святой. И поэтому монарх заметно смягчил свой тон. Мало ли кем он был на земном существовании по Воле Бога, на Небе Он сразу же показывает у него другие любимцы и избранники.
Макурин был, в общем-то, согласен и по первому предложению и по второму. После событий в Исаакиевском Соборе он стал неведомо кем — письмоводителем уже не был, а членом Святейшего Синода, по сути, еще не стал, хотя формально был направлен. НАПРАВЛЕН ПО ПРИКАЗУ, а не ИЗБРАН, значит, стал не законно. Хотя, скажи об этом императору, пожалуй, и побьет и уж точно отругает. Вот и болтается он в Зимнем дворце, как некая субстанция в проруби. Пусть и несколько часов еще, а все же.
И ведь, самое главное, он и не хочет быть этим самым. Н-И З-А Ч-Т-О!
Ой, он-то не хочет. А все остальные очень даже хотят. Начиная от жены Насти и императора Николая I и заканчивая мятущими толпами народа.
Кстати, на счет последних. Если бы не XIX век, то точно был бы расстрел 9 января, или, наоборот, разгром царской резиденции. Тысячи людей, еще не бунтующих, но уже не мирных жителей, ходили по городу, не раз походили к Зимнему дворцу даже не с требованиями, с просьбами показать им новопоставленного святого.
А, попробуй, не покажи! И сам бестолковый попаданец, и его несчастный император Николай зримо понимали, что в религиозном экстазе народ легко перейдет от мирного шествия к кровавому бунту. Под теми, кстати же, иконами и священными хоругвями.
И ведь не раз выходил августейший император Николай I к народу и мстительно показывал святого. Мол, вот он, православные, хотите — ешьте, хотите — играйте. Он весь ваш, любезные.
А почему вдруг попаданец стал не только святым, но и бестолковым, а император стал не только добрым, но и сугубо мстительным? Сам Андрея Георгиевича оказался и виноват, причем не косвенно, самим своим существованием, а прямой деятельностью, поднимающую народ на восстание. И ведь не только нимбом, появляющимся уже не только в церквях, но и около них. Дурак, прости Господи!
Один раз, без всякого злого умысла, остановился он на паперти Исаакия, где было очень много разных калек и больных. Приходилось, а куда деваться (!), и креститься, и благословлять, и молиться со всеми, прося перед Богом за страждущих. Не известно уж, помогал ли Макурин больным своими действиями, но морально он был спокоен — на все сто процентов наработался. Спокоен был и народ — святой ведет себя, как святой, а остальное все в руце Божьей.
Один только остановился попаданец. У одной больной нищенки, грязной и неухоженной копошилась малютка. Тоже грязная и, видимо, голодная, но такая прелестная и чудесная, что Макурин не мог просто пройти мимо.
— Твоя дщерь? — строго, но спокойно спросил он у нищенки.
— Моя, — безнадежно согласилась женщина. Спросила, как обругала: — ноги у ней, болезной, совсем не шевелятся. За что же, святитель, она ведь не сделала еще, ни хорошего, ни плохого?!
Андрея Георгиевича внимательно посмотрелся. В сумерках большого здания ему все время казалось, что на по людям ходили какие-то непонятные тени. И только теперь он понял — это не тени, а меняются людские ауры, или как там они называются. Вот и этой женщины и у ее дочери ауры волнуются и меняют цвет и вид. Ха, а нищенка права и не права. Малютка сама действительно ничего плохого не сделала, но из ауры матери наглядно переходили негативные последствия на дочь, и от этого ее аура заметно темнела и дурнела. С такой-то аурой не может быть хорошего здоровья.
Но нельзя же так младенцев наказывать! Он перекрестил ее, искренне жалея и стремясь перенести хотя бы часть плохой скорби и негатива на себя. Он сможет пережить, Бог весть! Эти его действия подействовали, аура девочки не просто очистилась, но и стала яркой, красочной, как и почти всех младенцев.
— Во имя и Бога, и Сына и Святого Духа, — еще раз перекрестил малютку Макурин, — встань дочь моя, ты не можешь так страдать!
Народ ахнул. Маленькая девочка, которая не то что ходить, шевелилась еле-еле, улыбнулась и довольно смело поднялась на колени и на руки. А потом, при помощи святого и на ноги.
Зато народ, окружающий их, рухнул на колени.
— Чудо, Чудо Божественное! — послышалось вокруг, — помилуй нас, грешных и убогих, пресвятой человек!
На этой волне Андрей Георгиевич, сам того не желая, строго сказал бестолковой и даже просто плохой матери:
— Дшерь твоя действительно ни в чем не виновата, а вот сама ты грешна. Очень сильно виновата перед Господом нашим Всемилостивым и людьми. Прелюбодеянием занималась, воровала, погубила немало душ. Не сама, правда, но очень, больше помогала проклятым душегубам. Господь такое не терпит и потому наказал и тебе саму и твою несчастную малолетнюю дочь!
— Позволь, святой отец, за эти грехи я ей здесь же оторву голову! — какой-то здоровенный мужик с фанатичным огнем в глазах решительно подошел к Макурину, чтобы убить не его, конечно, а глупую женщину, погрязшую в грехах.
«Такие вот и убивают с именем Бога в устах, — мелькнуло в голове у попаданца, — и ведь еще правдолюбом будет себя считать».
— Э-э-э, нет, — поспешил он отказаться, — такая смерть будет слишком легкой и не смеет все ее грехи. Ваше преподобие, — обратился он к стоящему рядом священнику — сотруднику Синода, — будет ли бедной женщине место в одном из дальних монастырей, чтобы там она отмолила все вины свои непотребные?
— Боюсь, что нет, — отрицательно покачал головой священник, брезгливо глядя на грязную нищенку.
«Явно не нравится, как женщина и как человек, — понял Макурин, — и денег у ней нет совершенно. Саму придется кормить».
Посмотрел на грешницу. Сломленная тяжелой жизнью и суровыми словами святого, она была готова ко всему — хоть к смерти, хоть к гибельной тяжелой жизни. Нет уж, ему это было не нужно. Он только хотел помочь маленькой девочке!
— Встань, дочь моя, — торжественно провозгласил Макурин, — дабы дочь твоя больше не болела и так не страдала, налагаю на тебя епитимью — шестьсот шестьдесят шесть месяцев ты будешь начинать день с молитвой Господу нашего, и оканчивать день ею же. И в промежуток между ними делать самую тяжелую, самую грязную работу. Жить и работать ты будешь в трактире, что у конца на Невском проспекте. И дочь свою возьмешь пока с собою. Потом посмотрю на тебя, как ты там и с Божьей помощью обратим тебя на истинный путь.
Андрей Георгиевич глянул на нее предостерегающе, напоследок перекрестил еще раз, как сказал «до свидания» и пошел дальше, в Собор.
Там-то и окончательно произошло событие, из-за которого император простого человека назвал бы дураком, а святого лишь пробуравил гневным взглядом.
У одного из действительных тайных советников Ртищевых, дальных родственников Романовых, умер единственный взрослый уже сын Петр. Зрелище это печальное, но обыденное и от этого никуда не денешься. Грустный родитель сей Аристарх Александрович погоревал немного, но решил отпеть в церкви и похоронить. А, коли родитель такого высокого класса, от отпевали умершего сына в самом Исаакиевском Соборе и вед процессу митрополит Санкт-Петербургский.
А тут и Андрей Георгиевич подошел со «свитой» сановников во главе императором Николаем I и кое-кого из Романовых. Макурин посмотрел на лежащее тело во гробу то ли как попаданец XXI века, то ли как святой, то есть представитель потусторонней силы. Во всяком случае, ему сразу стало ясно, что это не еще не хладный труп, а вполне живой человек, просто в некоторой прострации. И хоронить его никак нельзя, поскольку в могиле, похороненный, он останется без воздуха и тогда точно умрет.
— Встань, сын мой, как новый Лазарь! — громко провозгласил Макурин, — Христом Богом прошу и требую!
И к удивлению окружающих (к ужасу некоторых) Петр Ртищев, принесенный в Собор для отпевания, встал, как живой человек, правда, немного очумелый от большого количества людей и от своего вдруг нахождения в гробу.