Могущество (ЛП)

— Это было очень романтично, — тихо роняю я.
С губ Шугури срывается смешок. — Думаю, ты мне понравишься, Амали. — Она похлопывает меня по руке. — Ты должна знать, что когда-то я положила глаз на твоего Кайма, но тогда была молода и глупа, и моя привязанность осталась безответной. Он был слишком отстраненным, слишком холодным, даже для меня. Я рада, что тебе удалось его растопить.
В замешательстве я смотрю на тенгу. Как легко она призналась в этом… но по какой причине? — Лучше бы ты не замышляла ничего против моего…
Шугури смеется. — Расслабься, Тигландер. Это было давно, а сейчас я смотрю на другого. Кроме того, разве ты не видела, как он смотрит на тебя? Я бы не выдержала…
Прежде чем Шугури успевает закончить, мое внимание привлекает движение вокруг палаток. Из большой палатки выходят люди. Сначала узнаю одежду: коричневые и зеленые оттенки платьев и рубашек моего народа.
Теперь я вижу их: это Сана со своим малышом? Тамрен с молодым парнем? Старейшины?
Даже ворчливый Энак с редкой улыбкой на лице?
Я не вижу среди них Велтею, хотя…
Бросаю взгляд на Кайма.
Сначала его лицо жесткое и холодное. Он все еще настороже, на нем маска воина, наемника…
Но потом сквозь нее просачивается нотка тепла, и он вдруг улыбается.
Заходящее солнце опускается за гребень холмов, озаряя долину ярким красным и оранжевым светом.
— Иди к ним, — шепчет он. — Все в порядке, Амали. Ты здесь в безопасности.
Прежде чем успеваю осознать, ноги уже идут вперед. На заднем плане несколько тенгу добродушно хихикают.
Бегу по траве, спускаясь в долину.
Ветер дует мне в спину.
Чувствую себя превосходно.
Твердая земля под моими ногами приятна.
Кайм у меня за спиной, присматривает за мной, когда тени становятся все глубже, отгоняя последние капли дневного света — это приятно.
Потому что он всегда будет оберегать меня.
И наша новая жизнь вместе только начинается.
 Эпилог 
Кайм
Ранним утром, в темноте, в холоде, в то время, когда смерть якобы смотрит сквозь завесу на спящих смертных, в долине царит почти идеальная тишина, прерываемая лишь нежным журчанием реки.
Я лежу рядом с Амали в маленькой палатке, сделанной тенгу, наслаждаясь теплом ее тела и угольного мангала в центре. Моя рука лежит на ее груди. Прислушиваюсь к ритмичному звуку ее дыхания, позволяя ему успокоить холодную бурю внутри меня.
Несмотря на то, что я покорил своих врагов и объявил северную часть Мидрии своей собственностью, в моем сердце все еще присутствует мрачная неуверенность.
Со смертными я справляюсь легко, но уверен, что под вековым пеплом Черной горы дремлют магические силы. Вайлорен и Андоку не могут быть единственными могущественными существами, вышедшими из своего сна, и если я сын бога… то сколько еще таких, как я, существует и даже еще не знают об этом?
Никогда не жду неприятностей, но всегда к ним готовлюсь.
И я сохраню Амали и ее племя — мое племя — в безопасности, чего бы мне это ни стоило.
Это мое обещание тебе, любовь моя.
Закрываю глаза и позволяю дыханию ее тела унести меня прочь.
Здесь, с ней, в тишине и покое.
Никогда не чувствовал большего покоя, чем когда я с ней.
Видимо, в какой-то момент я заснул, потому что внезапно снова оказался в том беззвучном месте, куда обычно попадаю, только на этот раз слышу шум ветра и шелест листьев под ногами.
И на этот раз листья имеют все цвета осени, которые так любит Амали, такие же яркие, как ее блестящие рыжие волосы.
Поднимаюсь по пологому склону — этому невыносимому склону — навстречу утреннему свету, и на этот раз путь открывается передо мной.
Место, которое так долго было мне недоступно… теперь я прохожу его с легкостью.
— Здравствуй, отец, — произношу, не в силах сдержать иронию, прокравшуюся в мой голос. Потому что, не видя его, я знаю, что он здесь.
В конце концов, это его владения, где он обладает абсолютной властью.
Дохожу до гребня холма и останавливаюсь.
Подо мной широкая долина. Сосновые и лиственные осенние деревья уступают место зеленым холмам. На склоне одного из холмов из зелени выбивается деревня с белыми домиками, сияющими в лучах яркого утреннего солнца.
 
Если сильно прищуриться, то можно увидеть людей, идущих по мощеным дорожкам.
Дует прохладный ветерок, треплет мои распущенные волосы.
Качаю головой. — Это не совсем то, как я представлял себе загробную жизнь.
— Ты думал, что это будет неприятное место, сын мой? Адское место?
— Для таких как я, да.
Смерть смеется. Он словно возникает из воздуха, тени превращаются в высокого бледнолицего мужчину, черты которого до жути похожи на мои. — Загробная жизнь — это то, какой я решу ее сделать, в зависимости от того, кто ты есть. Для некоторых она не слишком приятна. Например, твой враг Триз. Или этот идиот Хелион Рел. С другой стороны, ты можешь сказать Амали, что мальчик по имени Айен уже приходил и покинул нас. Он был бесстрашным и просил о перерождении. Так я и сделал. Скажи ей, чтобы она не слишком печалилась. На этот раз я подарю ему что-нибудь получше.
— Она будет довольна, — киваю я. Когда Амали рассказала мне об Айене, единственном мидрианском моряке, который проявил к ней доброту, мне захотелось сделать что-нибудь для мальчика. — Кажется, ты читаешь наши намерения. Значит, ты слышишь и наши мысли?
— Я знаю все еще до того, как это произойдет в вашем мире, — говорит Смерть. — Ибо время принадлежит мне, и то, что еще не свершилось в вашем мире, уже произошло в моем.
Качаю головой. — Снова загадка. Почему ты только сейчас позволил мне увидеть это место как следует?
Почему Амали не может прийти сюда, но при этом крепко спит рядом со мной?
— Она больше не близка к смерти. Ты же, напротив, и есть смерть.
Внезапная мысль приходит мне в голову. — Могу ли я увидеть ее? Мою мать?
— Конечно. Она изводит меня с тех пор, как узнала, что ты смог прийти сюда. — Смерть поворачивается и обращается в пустоту. — Лиалли.
Воздух снова завихряется, и вдруг она стоит передо мной.
Женщина, которую я видел в своем видении. Женщина, павшая от руки Хелиона.
Я так хорошо ее помню.
Гордые черты лица, темные каштановые волосы, зеленые глаза.
Проклятие, нашептанное на ухо Хелиону Релу; проклятие, которое пожирало его всю жизнь, извращая его изнутри, пока болезнь черных глаз опустошала его лицо.
Какой храбрый поступок она совершила.
На ней струящееся белое платье без рукавов, свисающее от плеч до щиколоток, оставляя обнаженными руки и верхнюю часть груди.
У меня перехватывает дыхание. Прямо там, в ложбинке левой ключицы, багровый знак, такой же как у Амали.
В голове роятся тысячи вопросов, но я держу язык за зубами, пока она идет вперед и протягивает руки ладонями вверх.
Удивленно смотрю на нее.
Этот вид приветствия — старый ионический, используется, когда человек испытывает чувство смирения по отношению к тому, кого он приветствует. Это может быть извинение или признание превосходства другого, или даже намеренный акт подчинения.
Я не могу принять от своей матери ни одного из этих знаков, даже первого.
У нее нет причин извиняться. Если уж на то пошло, то это я должен извиниться за весь тот гнев, который затаил на нее в своей бесчувственной юности.
Беру ее руки в свои, удивляясь, что они твердые и теплые, хотя она только что возникла из пустоты. Быстро меняю хватку так, чтобы ее руки были сверху, а мои — снизу.
Смерть тихо исчезает, давая нам побыть вдвоем.
Какое-то время мы просто смотрим друг на друга, пытаясь найти связь среди всех потерянных лет. По ее лицу пляшут потоки эмоций: грусть, печаль, гнев, гордость, решимость, любовь…
Как только она раскрывает рот, чтобы заговорить, ее нижняя губа дрожит. — Я…
Осторожно сжимаю ее руки. — Все в порядке, мама. Я знаю, почему ты оставила меня там.