Жестокая болезнь (ЛП)

Его пальцы сжимают металл; он презирает себя за то, что не контролирует ситуацию. Не контролирует меня. Наконец, он смягчается и отталкивается от клетки. Роется в карманах и вынимает предметы один за другим.
Он просовывает перочинный нож в отверстие. Следом идут его бумажник и телефон. Достает микрочип, который мы обнаружили в визитной карточке Лондон. Поколебавшись, он на секунду прижимает чип к ладони, потом кидает.
Я ловлю его.
— Ремень тоже, — приказываю ему.
Он усмехается, когда расстегивает черный пояс. Затем медленно наматывает его на свою здоровую руку, разыгрывая спектакль для меня. Жар заливает щеки, когда я вспоминаю ощущение кожи, стягивающей мои запястья.
— Хочешь мою одежду? Если оставить меня голым и униженным в клетке на неделю, это уравновесит чашу весов между нами.
Я вздергиваю подбородок. Конечно, Алекс установил слежку за графиком Брюстера, но его предположение, что я просто отпущу его, вызывает у меня жгучий холодок по коже.
После того, как он продевает ремень через прутья в нижней части клетки, я опускаюсь на колени, бросаю его в сумку и застегиваю молнию.
Когда встаю, встречаюсь с ним взглядом, зная, что каждую мучительную эмоцию, отражающуюся на моем лице, невозможно скрыть.
— Я не пытаюсь наказать тебя или поквитаться, — признаю я, пораженная осознанием того, что это правда. — Ты был прав, Алекс. Когда сказал, что я сосредоточена только на жизни, которую отняла, а не спасла. По крайней мере, спасибо за то, что помог мне осознать это и понять, что я должна делать сейчас, чтобы спасти еще одну жизнь.
Я накрываю его пальцы своими, сглатывая жгучую боль, подступающую к горлу.
Может быть, это искренность, которую он слышит в моем голосе, или отсутствие обиды, но черты его лица расслабляются, и на нем появляется выражение торжественного принятия.
Убирая руку, я замечаю висящие карманные часы. Пусть оставит себе. Когда он разбил их, то пытался освободить меня. Или пытался освободить нас обоих. В любом случае, он хотел избавиться от безумия, пожирающего его разум из-за эксперимента и жизней, которые он забрал.
Однако поломка часов не изменила результата.
Но пусть у него будет напоминание.
Когда я начинаю уходить, он, наконец, заговаривает.
— Грейсон забрал флешку с рецептурой лекарства.
Я останавливаюсь в дверях с настороженностью. Закрываю глаза и дышу, укрепляя свою решимость. Нельзя поддаться на его манипуляции.
— Они хотят тебя, — невозмутимо продолжает он. — Чтобы изучить или поэкспериментировать… У меня пока нет точной теории. Но они, правда, хотят тебя, и я уверен, что они подвергнут тебя гораздо худшим пыткам, чем я когда-либо мог.
— Я рискну, — ухожу, не оглядываясь на него.
— Даже если все получится, они тебя просто так не отпустят. Я пытаюсь защитить тебя… — кричит он мне вслед. — Это закончится только кровью.
Возможно, он говорит правду. Той ночью в танцевальном клубе я задавалась вопросом, чего добивались Лондон и Грейсон, если это я подожгла фитиль и запустила цепь событий. Я могла бы продолжать строить догадки, но благодаря Алексу поняла, что, слишком долгое погружение в анализ может помешать действию.
А я лучше всего проявляю себя, когда действую.
Сжимаю микрочип в ладони, проходя мимо Аддисин.
— Делай, что должна, — останавливаюсь у входной двери, глядя в ее сторону. — Постарайся все же не убить его. Мне нравятся его красивые голубые глазки.
Она приподнимает бровь идеальной формы в знак признания, и я задаюсь вопросом, правильный ли выбор сделала.
Сомнение — изнуряющая эмоция. Сомнение делает тебя слабой, оно заставляет сомневаться в собственном разуме. Даже когда ты знаешь, что делаешь правильный выбор, трудности, связанные с этим выбором, сдерживают.
Боль и страдание в сердце, которые возникают из-за силы характера, — это цена, которую платишь за свою мораль.
Иногда легче поддаться страху.
Я ненавижу Алекса за то, кем я стала, но прямо сейчас больше всего я ненавижу себя.
Оставляю Аддисин на попечение Алекса в надежде, что смогу осуществить план, который, наконец, освободит нас. Потому что этого мы и хотим.
 
Это я уловила в словах Лондон, когда она говорила о своем пациенте; желание быть свободной — свободной от ограничений своего мира, свободной быть с Грейсоном. Чтобы они жили на своих условиях.
Алекс представляет для этого угрозу.
Он угрожает разоблачить Грейсона, и независимо от того, насколько хорошо организован план Алекса, мы не можем рисковать провалом. Мы не можем отнимать больше жизней.
Если у меня получится, я смогу обеспечить свободу всем нам, не становясь монстром, которого Алекс пытался создать.
ГЛАВА 40
ШАХ И МАТ
БЛЕЙКЛИ
Мой телефон вибрирует в заднем кармане.
Я достаю его, чтобы прочитать сообщение:
Он начинает смердеть.
Мои плечи сводит от постоянного напряжения. Я потягиваюсь и отправляю ответное сообщение Аддисин.
Облей его из шланга.
Мы говорим зашифровано. Если кто-нибудь захочет просмотреть мои данные, я как будто обсуждаю вонючую собаку с женщиной, которая работает в питомнике. Я и об этом позаботилась, решив запереть человека в клетке и отправиться на безрассудную миссию по разоблачению одного из самых опасных людей в Нью-Йорке.
Потребовалось четыре дня, чтобы разработать стратегию, связывающую Брюстера с жертвами Алекса и… моими. В конечном итоге решение обвинить Брюстера в убийстве Эриксона заняло больше времени. Ведь мне пришлось вести внутреннюю борьбу.
Однако, чтобы схема была четкой, не должно быть никаких зацепок или жертв, убитых по-другому. Каждая смерть должна быть связана с наркобизнесом Брюстера.
Как я это сделала:
Тщательно просмотрела финансовые отчеты Эриксона и банковские выписки, выделяя любые транзакции, связанные с подставными компаниями Брюстера. Неприличное количество нулей, которые Эриксон выставил Брюстеру, заставило меня понять, что Алекс был прав в том отношении, что Брюстер придет за человеком, убившим его финансового консультанта.
Он захочет удостовериться, знает ли этот человек о сделках Брюстера и Эриксона, будь то из-за шантажа или по другой гнусной причине. Для Брюстера было слишком рискованно игнорировать это, да и на счетах накапливались деньги, и некому было их перевести.
Вот где проявляется мотив.
С помощью одной хитроумно закодированной программы все эти грязные нули были переведены на один из законных аккаунтов Брюстера прямо здесь, в городе.
Любая транзакция на сумму свыше десяти тысяч долларов вызывает у банка тревогу, и о ней необходимо сообщать в Налоговую службу и расследовать, о чем, конечно, должен знать такой опытный бизнесмен, как Брюстер. Так что это не могло быть любительским ходом с его стороны; это должен быть защитный механизм, установленный Эриксоном на случай его безвременной кончины.
Мне не пришлось слишком много отслеживать и переопределять счета Эриксона. Он уже крал деньги у своего клиента. Я просто сделала все это более очевидным.
Поэтому, когда ведущего детектива по этому делу предупредили о банковской деятельности, связанной с одним из его подозреваемых, не потребовалось много времени, чтобы был выдан ордер и начался обыск пентхауса Брюстера, где обнаружили орудие убийства.
На этом первый раунд заканчивается.
Я включаю широкоэкранный телевизор в своем кабинете на чердаке и переключаю местные каналы. Такое обыденное действие кажется мне чуждым, простое созерцание экрана телевизора усиливает мое беспокойство, как будто драгоценное время тратится впустую.
Это чувство может быть просто адреналином из-за последних девяноста шести часов — или тревогой, что мне скоро предстоит принять важное решение.
Я останавливаюсь на новостном канале, заставляю себя сесть. И смотрю.
Второй раунд:
Самой сложной частью плана было пронести складной нож с ДНК Эриксона в пентхаус Брюстера в «Плазе». Огромная цена на мансарду обеспечивает наилучшие меры безопасности, и я не могла просто сама пронести оружие и подложить его.