Жестокая болезнь (ЛП)

Пятнадцати минут будет достаточно.
День второй: вместо того, чтобы снова проверить свой доступ у сотрудника службы безопасности, я задерживаюсь сегодня днем на рабочем месте, когда все начинают расходиться. Затем скрываюсь в туалете и жду. Не самый скрытный план, но лучше все упростить.
Проверяю время на телефоне, и мое сердце болезненно стучит в груди. Просто мелькает воспоминание о том, как Алекс открывает свои карманные часы, и мое тело сразу реагирует.
Он умер.
С осознанием этого приходит странная меланхолия. Я стряхиваю с себя это чувство и включаю глушитель. В качестве дополнительной меры предосторожности надеваю медицинскую маску, чтобы прикрыть половину лица, затем выхожу из уборной.
Через десять минут, потраченных на поиск в офисном компьютере Эриксона, я ничего не нашла. Все его финансовые записи нетронуты. На самом деле, даже слишком, как будто он специально обработал цифры, чтобы они выглядели так же, как и все остальные его счета.
— Черт, — шепчу я.
Надо уйти сейчас. Пойти домой и перегруппироваться. Уделить больше времени наблюдению за своей целью, чтобы сформулировать другой план безопасного получения необходимых мне документов. Но мое сердце колотится. Я чувствую давление, хочу поскорее закончить работу, завершить эту часть моей жизни.
Чтобы двигаться дальше.
Я выхожу из программ и подтираю следы, затем убираю глушитель перед выходом из здания. Я точно знаю, куда идти.
Тихий голосок в моей головы говорит, что я должна подольше следить за своей целью. Быть уверенной — абсолютно уверенной — в том, когда он покинет «Сейдж Хаус». Но опять же, я просто не могу, не могу продолжать откладывать.
Нужно закончить.
Этому нужно положить конец.
И инстинкты подталкивают меня к зданию на углу, где находится вторая квартира Эриксона — та, которую он скрывает от своей жены. Если Эриксон скрывает свои отношения с Брюстером и тот факт, что он обходит стороной своих не совсем законных клиентов, то именно там он должен хранить улики.
Я мысленно прокручиваю план, решая, как лучше всего проникнуть в квартиру, сильно нарушая одно из своих собственных правил, когда слышу отчетливое хныканье из подворотни здания.
Это не мое дело.
Блейкли, какой она была всего месяц назад, прошла бы мимо этого переулка и даже не посмотрела бы. Она не чувствовала бы абсолютно никакой ответственности за то, что услышала женский крик о помощи.
Но отчаянная тяжесть в груди заставляет меня поступить с точностью до наоборот.
И когда я вижу его руки на ее горле — у меня нет выбора.
Рефлекторно я подбегаю к Эриксону и швыряю свою сумку ему в голову.
— Ты больной ублюдок. Отпусти ее.
Его локоть ударяет меня по щеке, впечатывая в бетонную стену. Боль пронзает мое плечо. Проклятье.
Его это не смущает, он отбрасывает свои растрепанные, грязно-светлые волосы с глаз и продолжает душить женщину, заглушая ее крики. Ее слезливый взгляд встречается с моим, в нем мольба, которая пронзает меня. Затем я замечаю, что брюки Эриксона расстегнуты и низко спущены на бедрах.
Желчь подступает к моему горлу, я отталкиваюсь от стены.
— Отвали от нее, кусок дерьма.
С ворчанием Эриксон ударяет женщину головой о стену. Она падает на тротуар, ее порванная юбка задирается до бедер, с ноги слетает туфля. Когда Эриксон поворачивается ко мне, я засовываю руку в сумку.
Делаю шаг назад, когда он приближается.
— Это не твое дело, мразь, — говорит он.
Я согласна, но уходить слишком поздно. Никому нет дела до того, что происходит на этой улочке, или до женщины с пропавшей туфлей. Мимо проезжают машины, ревут клаксоны, люди спешат жить своей жизнью. Почему, черт возьми, меня это волнует?
Это не потому, что меня наняли.
Что-то еще, что-то чужое и знакомое одновременно ведет войну внутри меня. Чувство нарастает и нарастает, пока не прорывается наружу. Сдержанное сопереживание в течение всей жизни высвобождает лавину.
Губы Эриксона изгибаются в ехидной улыбке. Он, должно быть, решает, что я не стою его беспокойства, потому что поворачивается и снова направляется к своей жертве. Беспомощная, беззащитная женщина, лежащая в грязном, пропитанном мочой переулке за мусорным контейнером.
 
Когда я смотрю, как Эриксон опускается на колени и склоняется над ней, во мне просыпается неистовая ярость, натиск эмоций настолько ошеломляет, что у меня затуманивается зрение. Грудь наполняет жар. Каждая эмоция, в которой мне было отказано, овладевает мной с яростной мстительностью.
Моя рука все еще в сумке. Я сжимаю твердый предмет в ладони. Ноги несут меня к Эриксону, а затем складной нож оказывается у него в спине.
Его гортанный крик эхом отражается от здания, когда я смотрю вниз на свою руку, сжимающую рукоять. Я вырываюсь и, когда он замахивается руками для атаки, вгоняю лезвие ему в ключицу. Изо всех сил пытаюсь высвободить его и вонзаю нож ему в грудь.
Когда он падает на тротуар, я падаю вслед за ним. Мои удары неистовы, нож находит новое местоположение каждый раз, когда я погружаю лезвие. Я чувствую кости, мягкие ткани и губчатые органы. Перед глазами все застилает туман. Я не прекращаю атаку, пока он полностью не замирает.
Какая-то мысль выводит меня из оцепенения, и я бросаю взгляд на женщину. Замечаю, что ее грудь двигается, подтверждая, что она жива, затем закрываю глаза. Все, что я слышу, — это свое дыхание, городской гул затих.
Встаю и смотрю вниз на изуродованное тело Эриксона Дейвернса.
Резкий звон пронзает мои уши. Я оцепенела. Ничего не чувствую вокруг себя, кроме раздражающего покалывания в ладони. Медленно закрываю складной нож, затем переворачиваю руку, мои движения так нехарактерны.
Ладони и пальцы покрыты красным. Я не могу перестать смотреть на свои руки, на то, как цвет затемняет складки на ладонях. Звон становится громче, превращаясь в вибрацию в моем черепе, когда я осматриваю вновь открывшийся порез на тыльной стороне.
Страх леденит вены. Кость жертвы Алекса, которая проткнула меня, порез, который снова открылся, и кровь моей жертвы, просачивающаяся в эту рану.
Последние слова Алекса возвращаются ко мне с пугающей точностью.
«Это именно то, для чего ты создана».
— О, боже мой, — Что я наделала?
Это не было преступлением в состоянии аффекта. Это не было самообороной, хотя отличный юрист мог бы обосновать все. Правда в том, что у меня были варианты. Я могла позвонить 9-1-1. Я могла напугать Эриксона, что позвоню. Я могла бороться с ним жестче.
Но я сознательно решила покончить с ним. За долю секунды поняла, что Эриксону все сойдет с рук… возможно, даже убийство этой женщины… что он продолжит причинять боль другим, и я убрала электрошокер в сумку и выбрала складной нож.
Мне нужно было, чтобы это прекратилось. Мне нужно было остановить его. Навсегда.
Я сделала выбор убить.
Из меня вырывается крик, я пальцами откидываю волосы назад.
Когда-то месть была моим идеалом.
И никто не заслуживает моей мести больше, чем Алекс Чемберс. Если бы он уже не был мертв, я бы выполнила свою клятву выследить его и перегрызть ему глотку.
До Алекса я была безобидной, бесчувственной психопаткой. Он хотел, чтобы я испытала мир эмоций, которых никогда раньше не испытывала. Он хотел вылечить мою болезнь.
Он открыл путь — какая-то закрытая дорога из дерьма с нейронными соединителями теперь широко открыта и обрушивает на меня слишком много эмоций.
Нет… это невозможно. Психопатия — это не болезнь, которую можно вылечить. Мой мозг сломал не эксперимент Алекса, а эмоции, которые он мне навязал — эмоции, для которых я не была создана. Его любовь создала это несчастье.
Он сделал меня убийцей.
ГЛАВА 24
ПОСЛЕДСТВИЯ
АЛЕКС
У нашего мозга есть внутренние часы.
Расположенная в медиальной височной доле латеральная энторинальная кора хранит клетки, которые кодируют эпизодическую память. Эти клетки фиксируют специфику события. По сути, они фиксируют память.