Жестокая болезнь (ЛП)

Я бросаю мешок к своим ногам и вытаскиваю один из камней среднего размера. Достаю оловянные карманные часы, открываю крышку и кладу на утрамбованную землю. Тиканье отдается эхом от коры тонких сосен. Я смотрю, как секундная стрелка прыгает, прыгает, прыгает…
Разбиваю камнем стеклянный циферблат часов.
Рука дрожит, когда я смотрю на сломанные часы. Кладу камень обратно в мешок, разминаю пальцы. По моим вискам стекает пот. Птица слишком громко хлопает крыльями.
Тишина настораживает.
Мельком вспоминаю улыбающееся лицо Мэри, затем изображение загорается, тлеет, превращаясь в потрескавшийся, обугленный пепел. Все это время я хранил идеальное воспоминание о ней, которое сформировало то, кем я стал.
Монстром.
Я слышу голос Блейкли и больше не отрицаю правду. Точно так же, как Блейкли бесстыдно принимает себя такой, какая она есть, я принимаю себя таким, каким стал.
Когда захожу внутрь хижины, словно перерождаюсь. Внутри появляется совершенно новый синтез. Моя цель еще никогда не была так верна.
Я целитель.
И цель моей жизни не может пострадать от одного недуга — одного отклонения в конструкции.
Она — моя болезнь… и от нее нет лекарства.
Ликвидация.
Громкий стук мешка о деревянный пол пугает Блейкли, и она поднимает глаза, чтобы найти меня в единственном источнике света под голой лампочкой. Она погружена в темноту комнаты, но я все еще могу различить ее силуэт.
Тысяча тикающих стрелок, тысяча стеклянных граней отражают ее прекрасное лицо.
Я опустошаю мешок с камнями.
— Алекс, во что бы ты ни верил…
— Дело не в этом, — я наклоняюсь и выбираю камень из кучи. Переворачиваю, осматривая гладкую поверхность, изъяны. Я выбрал этот камень для нее. Откладываю его в сторону. Еще не время.
— Ты была права, Блейкли, — говорю я. — У каждого начала есть конец, и мы достигли своего.
Я роюсь в камнях и выбираю тот, что побольше, затем иду к стене. Бросаю камень в часы с подсветкой в центре. Стекло трескается, часы падают на пол, циферблат разлетается на осколки.
— Вилли Стерджис. Объект номер один. Десять тридцать две, — оглядываюсь на Блейкли. — Время его смерти. Время, когда я убил его.
Она подтянула к груди, наблюдает за мной с расширенными глазами. Почти убедительно показывает беспомощность, но я знаю лучше. Она искусительница, которая перегрызет мне горло. Она сама мне это пообещала.
Я выбираю другой камень и бросаю его в стену, ударяя по часам справа.
— Томас Сандерс. Объект номер два. Я оборвал его жизнь в четыре двадцать семь.
В жестокой постановке я продолжаю уничтожать часы. Один за другим разбиваю циферблаты, которые висели в подвешенном состоянии с момента зачатия моего проекта. На меня смотрят часы Мэри, с застывшими стрелками, показывающие момент, когда я получил сообщение о ее гибели.
Я искренне верил, что мстил за нее — что именно любовь к близняшке подтолкнула меня к таким крайним мерам. Теперь понимаю, что отрицал то, кем она была, отказывался принимать ее сущность.
— В конце концов, мы стали отражением друг друга, не так ли? — говорю я вслух, смеясь над абсурдностью. Мы с сестрой монстры-близнецы. Почему Грейсон не пришел за мной?
Потому что раньше я был не таким.
Мои пальцы обхватывают камень, сжимая до боли. Я бросаю его в часы и разбиваю стекло, наблюдая, как маятник падает на пол. В комнате становится темнее.
Остался один камень.
Я поднимаю его и ощущаю тяжесть в руке, прежде чем направляюсь к Блейкли.
Больше не изображая жертву, она прижимается к стене, вставая. Тонкая рубашка все еще влажная и липнет к ее телу. Она обхватывает себя руками за талию, осторожно наблюдая за мной.
Нас окутывает тьма, почти все источники света потухли. Я толкаю лампочку, проходя под ней, и свет мелькает. Когда я подхожу к Блейкли, ее лицо озаряется, а затем исчезает в тени. Светло, темно. Светло, темно.
Неподвижная тишина в комнате жутковата, постоянное тиканье прекратилось, все, кроме слабого тиканья ее часов на заднем плане.
Когда свет гаснет, оставляя ее в кромешной тьме комнаты, я слышу, как она карабкается вдоль стены. Она направляется к двери, и я обнимаю ее за талию, чтобы остановить бегство.
 
— Этого ты хотела, — говорю я ей. — Больше никакой лжи. Только суровая, откровенная правда.
Я прижимаю ее спиной к стене и хватаю за плечо, прижимая предплечье к ее груди, чтобы она не могла пошевелиться. Прерывисто дыша, она смотрит на камень в моей руке, прежде чем встретиться со мной взглядом с искоркой вызова.
— Это мой камень, — говорит она, нуждаясь в моем подтверждении.
Прижав руку к ее груди, я поднимаю камень, чтобы она могла его увидеть.
— Который час, Алекс? — у нее перехватывает дыхание от вынужденного глотка воздуха. — Сколько у меня времени до смерти?
Я держу камень высоко поднятым.
— С тех пор, как я сломал свои часы, время здесь больше не имеет значения.
Ее глаза сверкают, и мне интересно, что значит для нее мое признание. Что я потерял всякий здравый смысл, что это действительно конец… для нас обоих?
Я опускаю камень и наблюдаю, как ее глаза закрываются в ожидании удара. Позволяю себе один жадный момент, когда вдыхаю ее захватывающий аромат, запоминаю ее прекрасные черты, прежде чем вложить камень в ее нежную ладонь.
— Остался только один хранитель времени.
Я чувствую, как движется ее грудь, когда она выпускает сдерживаемый вздох. Ее смущенный взгляд перемещается на одинокие часы, висящие на черной стене, а затем возвращается ко мне.
Напряженная улыбка появляется на моих губах.
— Ты знаешь, что тебе нужно делать.
Понимание загорается в ее глазах, черты лица искажаются насмешливой имитацией чувств.
— Алекс… ты сумасшедший.
— Это мы уже поняли.
— Я не могу…
— Я не такой, как ты, — признаюсь я. — Я буду вынужден признать то, что сделал, и меня уничтожит чувство вины. Не знаю, что буду делать тогда… на что я буду способен. Поэтому, у тебя нет выбора.
Она качает головой.
— Я не убийца.
Она прикусывает нижнюю губу, и от этого зрелища у меня кровь закипает в жилах. Когда-то я считал, что она так делает дабы установить контроль над противоположным полом, теперь я с мрачным раскаянием осознаю, что это ее жест неуверенности.
Она не уверена в своих словах.
Инстинкт — это импульс, и я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к ней. Я уверенно глажу пряди ее светлых волос, провожу пальцами по ее лицу, приподнимая подбородок. Жажда попробовать ее на вкус в последний раз прожигает меня насквозь.
Кажется, что комната наполняется тяжелым вздохом, когда я прижимаюсь лбом к ее лбу.
— Это именно то, для чего ты создана.
Она отпускает камень, и я ловлю его прежде, чем он падает на пол.
— Неправда, — шепчет она, ее дыхание прерывается.
С каждым порочным желанием я нежно целую ее в лоб, затем прицеливаюсь в часы. Громкий грохот разносится по комнате. Стекло со звоном падает на пол. Серебряный маятник неподвижно лежит в темноте.
Мгновение величественной тишины, когда мерзкое, безжалостное тиканье прекращается, а затем наступает холодная прохлада темноты.
Я смотрю на Блейкли. Облегчение мимолетно отражается на ее прекрасных чертах. Я достаю из кармана связку ключей и вкладываю ключи ей в руку.
— Беги.
На ее лбу появляются складки, а брови в замешательстве сходятся вместе, прежде чем она осознает.
Я достаю стеклянный флакон из кармана и поднимаю его так, чтобы химические вещества внутри отражали свет.
— Алекс?
Ее голос становится приглушенным шепотом, когда я разбиваю флакон о деревянный пол. Хлорат калия и глицерин прекрасно работают в сочетании, но добавление воды действует как ускоритель.
При ударе вспыхивает голубое пламя. Жидкий огонь, раскаленный добела, струится по доскам пола, преследуя все легковоспламеняющиеся материалы и поджигая хижину, как растопку. Пламя сначала синее, затем переходит в красную стену, которая встает между нами.