Киров (ЛП)

— А если мы продолжим следовать этим курсом?
— Тогда у нас может возникнуть гораздо больше проблем, чем нам нужно, капитан. Американские силы также присутствуют в том направлении. У них есть по крайней мере три линкора, семь крейсеров, вдвое больше эсминцев и авианосец Атлантического флота, и все эти корабли в данный момент находятся в море, либо обеспечивая конференцию, либо сопровождая конвой в Исландию — который должен доставить те Р-40, о которых вы упоминали.
Карпов припомнил эти сведения по книге Федорова. Штурман был прав, ситуация была действительно очень опасна. Корабли приближались со всех направлений, и все они были привязаны к одному району.
— Вы полагаете, американские корабли атакуют нас?
— Я полагаю да, капитан. Доктрина Кинга теперь в силе. Американскому флоту разрешено атаковать любые предположительно враждебные надводные корабли либо подводные лодки в пределах ста миль от своих кораблей.
— Я понял… Где именно состоится встреча?
— На базе Арджентия на южной оконечности Ньюфаундленда. Мы должны избегать этого места, если не хотим вступать в бой со всем американским атлантическим флотом в придачу с англичанами. Ситуация крайне опасна, — повторил он.
— Федоров, идет война, если вы не заметили. Англичанам почти удалось торпедировать нас. Этого более не повториться, но ясно, что этот вопрос они для себя уже решили. И если мы не решим бежать в открытый океан и прятаться, как вы предлагаете, нам останется лишь идти на эти корабли прежним курсом.
— Дело не в этом, капитан, — сказал Федоров. Его глаза выдавали обеспокоенность и некоторую тревогу. Когда он говорил о Королевском флоте, называя имена кораблей, их скорость и состав вооружения, он ощущал себя в своей стихии, где был знатоком. Но сейчас он не был уверен в том, что говорил, и словно брел на ощупь.
— Мы можем изменить ход вещей, — сказал он, поколебавшись, и попытался закончить свою мысль. — Доктор говорил об этом ранее, капитан. На каждом сбитом нами самолете и на каждом атакованном нами корабле есть люди. Это не великие люди. Они такие же солдаты и офицеры, как и мы, стремящиеся выполнить свой долг как можно лучше. Но те, кому было суждено пережить войну, будут иметь детей, и потому их след тянется в наши дни, и дальше. Я не могу сказать, что гибель любого из них изменит наш мир, но некоторых может. Все, что мы делаем, оказывает влияние на историю, и мы не можем знать, к чему это приведет. Что же касается Рузвельта и Черчилля, то это великие люди, мы все это знаем. Если с ними что-то случиться… — Он не знал, как закончить.
Карпов был несколько удивлен. Он понял, что Федоров рассматривал ситуацию более чем с одной позиции. Он рассматривал возможные последствия их действий, беспокоился о будущем, которое они знали, об истории от этого дня и до 2021 года и обо всей неизвестности, что лежала дальше. Это было то, что беспокоило его больше всего, его драгоценная история. Но «Киров» мог преобразовать всю силу его книг в один могучий удар. Разве лейтенант этого не понимал? Да, понимал, что вместо того, чтобы ухватиться за эту возможность, погряз в страхе. Федоров боялся, только и всего. Для него это была история. Он находил утешение в бесстрастных и неизменных фактах, и то, что все менялось, унося их в совершенно ином направлении, было для него совершенно непривычно. И Федоров боялся.
— Вы слишком много беспокоитесь, Федоров. Вам не приходило в голову, что мы могли бы тоже стать великими людьми? — Карпов вопрошающе посмотрел на штурмана. — Вам никогда не приходило в голову, что корабль оказался здесь не случайно? Вы не хотите волноваться насчет истории, я понимаю. Но позволю себе процитировать Достоевского: «послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе всё?» Человек должен быть готов действовать, а не просто сидеть и ждать своей судьбы, как очень многие дома. И вообще… люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши. Да, я тоже кое-что читал, Федоров. Я тоже учился в университете. Не надо так удивляться.
 
Воцарилось молчание. Затем Федоров сказал:
— Вы правы, капитан. Я беспокоюсь об истории — сильно беспокоюсь. Мы шли долгой и темной дорогой после этой войны, под руководством Сталина, Хрущева, Брежнева. Они тоже были, как говорят некоторые, великими людьми, но я не думаю, что вы найдете слишком много тех, кто бы горел желанием оказаться под их властью снова. Были времена, когда наша страна оказывалась очень близко к уничтожению под их руководством. И если то, что вы говорите, правда, и мы оказались здесь по какой-то причине, я могу только надеяться, что мы не уйдем в их тень.
— Сколько мы будем обвинять во всех наших бедах Сталина, Хрущева и Брежнева, Федоров? Мы должны наконец понять, что мы сами виноваты в том, кем мы стали. Советская система рухнула уже давно. То, что мы сделали с нашей страной после этого не вина Брежнева. Но что же англичане и американцы? Они постарались сделать нашу жизнь адом, разве нет? Так что в данный момент я обвиняю их.
— Я не говорю, что это исключительно вина России, капитан. Вашу точку зрения на том совещании услышали все. Да, мы здесь, и да, мы должны что-то сделать. Это определенно. Я лишь считаю, что вы должны обсудить это с адмиралом…
— А вот это не ваше дело, Федоров. И это обсуждение не имеет смысла. Займитесь своими картами. — Карпов узнал от штурмана все, что ему было нужно. Он строго взглянул на него. — Вы стали слишком дерзким, Федоров. Следите за языком, хорошо? То, что у нас обоих одна полоса на рукаве еще не означает, что у вас есть право выражать свое мнение.
Полоса на манжете рукава в младшего лейтенанта и капитана первого ранга действительно были очень похожи и различались только толщиной — у Карпова она была вдвое шире. — Если вы хотите, чтобы ваша полоса когда-либо стала толще, лейтенант, то вам лучше в первую очередь сделать толще свою кожу. А пока займитесь делом и проложите курс к этому места на Ньюфаундленде, а об англичанах и американцах беспокоиться буду я.
— К базе Арджентия, капитан?
— Верно.
Федоров теперь точно понял, что было у капитана на уме, и мудро ничего не ответил. Он с беспокойным видом вернулся к своим системам, занявшись вводом данных с метеорадара дальнего радиуса действия.
Капитан устроился в командирском кресле, довольно ухмыляясь начальнику оперативной части.
— Послушайте, Орлов, — тихо сказал он. — Мы имеем возможность принять некоторые весьма интересные решения. Американцы и англичане собрались на свою секретную встречу, но не пригласили новообретенных друзей из России. Они будут обсуждать то, как наилучшим образом обустроить мировой порядок после войны и оставить нас вне его. Мы должны лишь победить Германию, заплатив за это жизнями десяти, если не больше, миллионов. За это нам выделят несколько грузовиков, тушенки и яичного порошка по ленд-лизу [87]. Вы считаете это справедливым?
— Не вполне, капитан, — ухмыльнулся Орлов.
— Тогда, возможно, мы можем выторговать для России более выгодные условия, если нанесем дружеский визит на это мероприятие на Ньюфаундленде. Тем не менее, нам нужно следить и за нашими спинами. Я не рад тому, что британские линкоры идут прямо на нас, и совсем терпеть не могу то, что нас продолжают сопровождать авианосцы. Я хочу нагнать на британцев должный страх прежде, чем сесть за стол переговоров. — Он решительно уткнул палец в подлокотник кресла. — То есть, иметь возможность говорить с позиции силы.
Орлов кивнул, бросив взгляд на других членов экипажа.
— Нам нужно вести себя аккуратнее, капитан, — посоветовал он. — Федоров в чем-то прав. Возможно, вам нужно обсудить это с Вольским.
— Аккуратнее? Вольский сейчас спит под наркозом. Кто знает, сколько еще так будет? То есть, решения должны принимать я и вы, как старшие офицеры корабля. Да, мы должны быть осторожны, но тверды. Но будь я проклят, если мы просто подожмем хвост и сбежим в Атлантический океан, как предлагает наш юный штурман.