Былые

— Сюда, профессор, — сказал Николас. — Это галерея Альберта — названа в честь принца-регента, тоже немца.
Гектора не обрадовала эта подробность.
Правую сторону этой бесконечной галереи перемежало множество высоких окон, выходящих на сады. Пока Николас торопился впереди, свет из каждого выделял его задор и спешку. В сиянии одного из них он остановился и обеими руками поторопил Гектора. Весьма и весьма похоже на утомленного отца, мешкающего из-за коротконогих детей. В этом свете он казался отскобленным до блеска и неестественно чистым. Волосы — густыми и волнистыми, челка хлопала по гордому и высокому лбу. Гектора пронзил проблеск зависти. Его волосы никогда не были такими, а пару жидких прядей, что еще осталась, приходилось каждое утро сплетать на лысеющей плеши, укладывая в угрюмой попытке изобразить жизнь. Это не тщеславие, убеждал он себя, лишь желание поддержать то, что раньше всегда было естественным. А этот Николас — вылизан с головы до пят вплоть до миловидности кумира кинокартин. Такая очаровательность беспокоила Гектора. Он встречал ее лишь в опасных или ненадежных людях. Припоминались двое студентов из Гейдельберга. Один — слабый ученик, зато заядлый дуэлянт с весьма невротичными вкусами. Второй же — фанатичный лютеранин, чьи совершенные черты сияли даже через серный цвет лица, вызванный оставленной без внимания аллергией на мыло. Оба — антисемиты.
  
Николас вышел из-под прямого света в следующую полосу тени между размеренно врезанными окнами и завел разговор с отдельно стоящей особой заполошного вида. И вновь он поманил к себе Гектора, и старик уже потихоньку начинал про себя рычать.
— Профессор Шоумен, это мистер Луис Уэйн [3]. Он хотел бы поговорить с вами одну минуту о кошках.
Выражение на лице Шумана было не описать словами.
— О кошках? — прошипел он.
Слово мгновенно разожгло мистера Уэйна, словно он не слышал его секундой ранее от Николаса. Пациент накинулся на руку Шумана, отчаянно схватил ее.
— Да! Позвольте показать, профессор, они у меня в палате, а Николас ограничил меня всего одной минутой на тему, — он потащил сопротивляющегося посетителя поперек коридора, через высокий проем, в спальню щедрых пропорций.
— Но мне не нравятся кошки, — скулил Гектор.
— Как и мне, — ответил Уэйн.
Они встали как вкопанные перед стеной, украшенной картинами. Одни висели в рамах, другие были приперты или же попадали. На всех — кошки. Их разнообразие поражало, словно их рисовало множество художников. Одни — безмятежные и невинные. Какие-то — приторно-сладкие групповые портреты идеализированных животных. На третьих — безумные жестокие чудовища такого вида, будто и они, и воображение автора — жертвы электрошока. В глаза зрителя пихались клоки кислотных цветов. С полотен сплевывались шипы меха и усов. Ни разу еще Гектор не видел столь грубой мазни, но не мог оторвать глаз от спиральных рассеченных очей грозных созданий. Они бросались и бешено царапали его вдруг оробевшие чувства. Их выгнутые тела были злокачественно выписаны мазками противоборствующих цветов. Наконец он оторвал от них взгляд в поисках успокоения от своего проводника, но Николас в ответ лишь широко улыбнулся. Уэйн же все это время тараторил о кошках, называл клички и объяснял характеры. Шуман не слышал ни единого слова; тошнота вернулась и ядовито взбалтывалась вместе с замешательством.
Над Гектором провизжал свирепый и пронзительный свист, так что профессор поежился и скукожился в свой костюм, словно ошпаренная черепаха.
— Время вышло! — сказал Николас голосом, искаженным все еще зажатым в зубах военным свистком. Уэйн прекратил болтать и впал в насупленное безразличие. Доктор двинулся к двери.
— Продолжим, профессор?
Тридцать минут и три новых пациента спустя Николас объявил: «Это может быть вам более интересно», — и распахнул высокие створки. Шуман уставал от бесконечной больницы и нескончаемой жизнерадостности утомительного провожатого. Зал, где они теперь оказались, был заставлен креслами с высокими спинками. Некоторые кресла — на маленьких колесиках или роликах. На каждом восседал престарелый и угасающий пациент. Наконец-то, подумал Шуман. Наверное, он здесь, теперь я встречусь с ним и, если повезет, проведу время наедине и в тишине для попытки коммуникации.
Он быстро оглядел близ сидящих людей. Поискал очередное сушеное черное пугало.
Затем Николас начал знакомить его с каждой пропащей душой по очереди. Их историй болезни он не приводил, только имя и иногда предыдущую профессию. Гектор окинул зал взглядом и ужаснулся его длине и количеству выставленных старых ошметков, когда-то бывших людьми, где никто не походил на пациента 126. Они смотрели на Николаса, и тут Гектор осознал, что все здесь ждут, когда и их представит этот моложавый дурень, переводивший впустую драгоценное время.
— Это, профессор Шоумен, Рональд Кроу. Поздоровайся, Рональд… Рональду семьдесят один год, и во времена деревянного флота он был корабельным плотником… Поздоровайся, Рональд. Расскажи нам о кораблях. Расскажи о плотничестве. У тебя одна минута на тему, начиная сейчас.
Чучело на стуле бестолково выпучилось на посетителей. За бликующими глазами не было ничего. Старик оказался моложе Гектора, и от этого стыла кровь в жилах. Зачем его водят среди этих трагических развалин человечества? Почему Николас взял в голову, что он найдет их интересными? Начал нарастать нешуточный гнев. Шуман снова взглянул на неровный набор стариков в квадратном зале и, когда провожатый скользнул к следующему, уперся на месте.
— Это Джон. Он расскажет нам о скотоводстве.
— С меня хватит, хватит этой бесконечной экскурсии. Пожалуйста, отведите меня прямо к пациенту, ради которого я проделал весь этот путь.
Он не хотел грубить, но измождение ожесточенно вывернуло слова из-за потребности их высказать. Николас пусто на него уставился, улыбка на миг дрогнула.
— Вы же знаете, зачем я здесь и кого желаю видеть?
Николас все еще недоумевал, и Гектора привела в ужас мысль, что он истратил столько времени на прислугу, не имеющую представления, что он здесь делает или с кем приехал повидаться.
— Господи боже, что же здесь непонятного? Я хочу видеть только пациента 126. Почему начальство не предписало проводить меня сразу к нему вместо этого парада? — всплеснул руками Шуман.
— Но я думал, вам интересно, где я жил.
Это была последняя капля.
— Почему, во имя господа, мне должно быть интересно, где вы жили? — взорвался старик.
— Потому что я и есть пациент 126, — скромно ответил Николас с танцующей на лице улыбкой.
  
 Часть вторая
   
Глава четырнадцатая
 
Путь по каменистым полям выдался тяжелее обычного. На подступе дом Кармеллы словно ослеплял; минуло уж два месяца с тех пор, как отец Тимоти был здесь, повстречал дитя и затем пережил ужасающее видение в постели. Его отзывал для инспекции и сконцентрированного отдыха епископ. О произошедшем отец Тимоти рассказал одному лишь отцу Лютхену. Старый священник помог понять, что случилось — и что случилось это неспроста. Теперь Тимоти знал, что все это только для него, и начал уверяться, что очи в кровати были не ужасной карой, как сперва казалось, а знаком, требовавшим подробного прояснения. За недолгий срок священник вырос, и медитация вместе с перепиской подарили стоический способ умерять свои тревоги. Деревянная дверь отворилась — на пороге стояла Кармелла, излучая черноту своим формальным платьем. Он напряг суставы, когда кости стали ватными.
  
— Войдите, отец. Мы вас ожидали. Она внутри.
Дверь вела во внутренний ветерок камфоры, свечного воска и стряпни. Посреди всего стояло дитя, выросшее больше его ожиданий. Теперь она стала девочкой четырех-пяти лет, и необычайная акселерация не ограничивалась лишь физической; по одним ее осанке и позе было очевидно, что теперь она обладает более глубокими опытом и отношением к миру. Вся речь священника скомкалась и выцвела во рту.