Другой путь. Трилогия (СИ)
– Ты в самом деле можешь так сделать, Сережа?
– Это самое малое, что я смогу сделать. Просто если вы мне сейчас не поможете, такого второго шанса уже долго не будет. И мне придется долгодолгодолго играть по их правилам.
– Но ты же видишь будущее. Ты ведь знаешь, что я не дам тебе этих денег? Или дам?
Я смотрел на него самым честным взглядом из тех, какими овладел недавно, старательно репетируя весь вчерашний вечер перед гостиничным зеркалом.
– Под лежачий камень вода не течет. Вы поговорите с Кручиной?
– Предположим, ты выполнишь то, что обещаешь. Сколько ты вернешь? И какие этому гарантии?
– Верну половину всего дохода. Гарантии…
Я задумался. Этот вопрос както выскользнул из моего внимания.
– Гарантии… Если деньги не получу я, то в сентябре девяносто первого их получат совсем другие люди. И играть будут этими деньгами против меня, против нашего плана. Гарантии возврата – никаких. Кроме моего обещания и вашего здравого смысла. Да и понадобится мне сторонняя кубышка, которую иногда можно будет подключать к самым ответственным операциям. Знаете, как наперсточники на рынке: "шарикмалик, кручуверчу, обмануть всех хочу"?
Павлов засмеялся.
– Знаешь, Сережа, второго такого комсомольца как ты на просторах родины не найти.
– Да какой из меня комсомолец? Где вы видели комсомольцев, орудующих на валютных биржах?
Георгий Сергеевич сел рядом.
– Поверь мне, Сережа, есть и такие комсомольцы. Не все о них знают, но тем и лучше. Хорошо, Сергей. За два года ты доказал, что твоим словам можно верить. Я поговорю с Николаем Ефимовичем. Но ничего не обещаю, потому что не знаю, чем обосновать свою странную просьбу.
– Спасибо.
– Ты ведь знал, стервец, что я соглашусь? – Георгий Сергеевич сказал это тихо, немного наклонившись ко мне.
– Я даже знаю, о чем вы меня сейчас попросите.
Павлов отшатнулся.
– И я вам обещаю сейчас, Георгий Сергеич, что когда здесь все начнется, я обязательно позабочусь о ваших близких. И о близких Кручины, Изотова, Воронова. Они не останутся без дела и без средств.
Несколько минут мы молчали, глазея на бродящих по залам людей.
Тетка лет пятидесяти, с огромным бюстом, упакованным в плотное зеленое платье, с высоченной прической, прекрасно исполняющей роль маяка для отставших, вооруженная короткой указкой водила за собой группу голландцев, громко объясняя им подробности жития русских художниковпередвижников. Иностранцы щелкали языками и чтото обсуждали между собой. Проходя мимо нас, экскурсовод презрительно поджала губы, словно были мы недостойны лицезреть ее блиноподобное лицо в толстой роговой оправе очков с несчетным количеством диоптрий.
Павлов приветственно кивнул ей – наверное, на всякий случай.
– Хорошо, Сережа. Тогда мы с тобой договорились. Проводишь меня до метро?
– У меня тоже будет к вам просьба. Найдите способ передать маме и Майцевым, что с нами все хорошо.
– А с вами все хорошо, – поднимаясь со скамьи, сказал Павлов. – Вы помогаете братьям монголам осваивать пустыню Гоби. И даже иногда пересылаете понемножку денег.
– Спасибо, Георгий Сергеевич, – поблагодарил я. – Это на самом деле важно, чтобы близкие были спокойны.
– СережаСережа… Ты говоришь так, словно не мне, а тебе семьдесят шесть лет.
Расстались мы с ним действительно у метро, только он сел в такси – в третье, остановившееся на поднятую руку.
– Прощайте, Георгий Сергеевич. Хочется верить, что мы еще увидимся, но наверняка я этого не знаю.
– До свидания, Сережа. И с Игорем там… поаккуратнее. Чтобы без лишней огласки.
Он сел в "Волгу", а я спустился на станцию "Новокузнецкая".
Вернувшись в "Россию", я позвонил Захару, и десять минут рассказывал ему – сонному и злому – какие в Москве красивые женщины, но только все очень бледные – не загорают и отвратительно красятся. Мы обсудили с ним возможности поставки в Россию хорошей косметики, соляриев и фенов, но пришли к выводу, что пока нет окончательной ясности, что у Горби получится с перестройкой, говорить об этом преждевременно.
Захар понял, что главная цель достигнута, но денег "уже завтра" ждать не стоит.
От моего экскурсионного тура осталось еще четыре полных дня, и три из них я честно мотался с группой по монастыряммузеямдворцам. А на четвертый снова сказался больным и поехал к Изотову. Тянуло меня к нему чтото. Наверное, это был самый глупый и бестолковый мой поступок за последние три года. Но мне не хотелось уезжать, не повидав старика еще раз. Или его внучку.
На "Кантемировской" меня дернули сзади за рукав и я оглянулся.
Передо мной, улыбаясь, стояла Юленька Сомова.
– Здравствуйте, Сергей Фролов! А я иду и думаю, вы это или не вы? Мы с вами в одном вагоне ехали, только у вас вот эта штука в ушах, – она показала пальцем на наушники моего Walkman'а, которые, сняв с головы, я уже мял в руках. – И вы так сосредоточились, что ничего вокруг себя не видели. Да и не узнали бы меня, наверное, я же в шапке. А вы к нам? Дед рад будет. Вы когда уехали, он так переживал, полбутылки сам выпил, довольный ходил и все заставлял меня в шахматы играть. Еще говорил, что я дура дурацкая. Но это не со зла. Он так всегда говорит, когда у меня чтото не получается!
Я ненавидел ее до зубовного скрежета – за то, что она так неотличимо похожа на ту, которую я любил, и которая меня так бессмысленно предала. Я готов был растоптать ее здесь же и навсегда забыть, но знал, что у меня никогда не поднимется на это рука.
Она стояла передо мной – тоненькая, в сером демисезонном пальтишке и белорозовой сетчатой, самовязанной шапке с выпадающими изпод нее темными локонами, такая похожая на ту, что уже то ли была, а то ли нет в моей жизни. Чтоб ты сдохла, Юленька!
– Здравствуйте, Юленька. Вы угадали, я к вам. Вернее, к вашему деду. Я завтра уезжаю из Москвы надолго. Хотел попрощаться с Валентином Аркадьевичем, – сказал я вслух.
– Вот здорово! Дед говорил, что вы часто за границей в командировках бываете. Это так интересно, расскажете? А то у деда Вали все рассказы про загранку столетней давности – скучно. А я из института еду, у нас сегодня всего три пары было, а преподаватель по химической термодинамике отменил свою лекцию. Мы в магазин зайдем?
– Зачем?
– Нуу, для разговора чегонибудь возьмем. А то у деда Вали один только коньяк остался с прошлого раза, а я его не очень люблю. Лучше вина болгарского взять – "Монастырскую избу" или "Медвежью кровь". Вкусно. Только не грузинское. Не люблю я его, терпкое оно!
Ну уж ято как никто другой знал – что ты любишь, а что нет.
– А как же антиалкогольная компания? – усмехнулся я.
– Да ну их, – она махнула рукой, словно прогоняя невидимую муху, и мне был очень знаком этот жест. – Понапридумывают всякого, а мы отдувайся. У нас вон на курсе Васька Менщиков ночью водкой торгует – так у него участковый милиционер на содержании, а сам на лекции на "Волге" приезжает и за зачеты преподам по четвертаку дает – круглый отличник. А все потому что у него мать – директор магазина! А у меня родители – инженеры на заводе, а дед – старый коммунист. От которого ну совершенно никакого толку, кроме обзывательства!
Знала бы Юленька, какими делишками на самом деле промышляет ее заслуженный дед…
– Ладно, зайдем за вашей "Медвежьей кровью", – мое великодушное согласие ее неподдельно обрадовало.
Мы купили бутылку вина, шоколад, еще какуюто ерунду.
Пока шли от магазина до дома, Юленька успела рассказать мне, как ходила недавно в кино на премьеру фильма "Храни меня, мой талисман". Она неподдельно восторгалась смелостью героя Янковского, взявшегося отстоять честь семьи на дуэли и негодовала по наглости Абдулова, для которого нет никаких святынь и ценностей. А мне было смешно слышать из ее уст такие категоричные суждения. В том будущем, которого уже не будет, она, не задумываясь ни на минуту, плюнула на меня и Ваньку. Что с ней случилось за эти годы, прожитые в браке, если она из чистой, светлой, правильной девочки, превратилась в… непонятно что, оправдавшее какойто внезапной "любовью" предательство двух самых близких людей? Чтоб ты сдохла, Юленька!