Целитель

— Я в это не верю, — повторил Гиммлер.
Потом он легонько пожал худыми плечами и сказал, к большому облегчению Керстена:
— Мне все равно, мне нужны только вы.
— И вы можете быть уверены, что я вернусь, — сказал Керстен. — Кроме того, в Хартцвальде останется Элизабет Любен, моя сестра и давний друг.
— Я так и думал, — сказал Гиммлер.
Он был спокоен, у него был заложник.
7
Но у рейхсфюрера был еще один повод для волнений. Он поделился им с Керстеном во время их следующей встречи.
— Вот что меня беспокоит, — сказал Гиммлер, — а вдруг я заболею во время вашего отсутствия? Так уже было, когда вы уезжали в прошлый раз, и мне казалось, что я сойду с ума. Я бы все отдал за возможность быстро связаться с вами, чтобы хотя бы получить от вас совет, если мне станет плохо. Даже от этого мне станет лучше, я в этом уверен.
— Я тоже так думаю, — ответил Керстен. — Духовное воздействие очень хорошо влияет на нервную систему.
Гиммлер чуть пошевелился на узкой и жесткой кровати. Он простонал:
— Вы понимаете, простой страх не иметь возможности быстро связаться с вами провоцирует тревогу, а тревога вызывает спазмы. И вы — здесь! Что со мной будет, когда вы уедете в Швецию? Переписка — это несколько дней. А в телеграмме невозможно описать медицинские подробности.
Керстену в голову вдруг пришла идея, причем настолько многообещающая, что казалась совершенно невозможной. Однако он все же сказал:
— В Стокгольме я узнал, что Риббентроп часто разговаривает по телефону с немецким посольством. Почему бы вам не позвонить мне из кабинета Риббентропа?
— Ни за что на свете! — закричал Гиммлер. — Я не хочу, чтобы этот проходимец знал хоть что-то о моих личных делах! Да я лучше от боли сдохну!
Трудности только подзадорили воображение Керстена. Идея, по воле случая пришедшая ему в голову минутой раньше, теперь казалась ему насущной необходимостью. Он думал о том, что в Стокгольме ему придется быстро принимать решения, выполнение которых всецело зависит от Гиммлера. Прямая связь с ним была бы крайне полезной.
— С вами по телефону можно связаться только из ведомства Риббентропа? — осведомился Керстен.
— Только так, — ответил Гиммлер. — В военное время разговаривать по телефону с заграницей невозможно. Это право есть только у штаб-квартиры Гитлера и у министерства иностранных дел.
— Подумайте хорошенько, рейхсфюрер, — упрашивал Керстен. — Неужели я действительно не смогу позвонить из Стокгольма в Хартцвальде или чтобы мне звонили из Хартцвальде в Стокгольм?
— Это абсолютно невозможно, — ответил Гиммлер.
— Даже если вы серьезно заболеете? — воскликнул Керстен. — Такой человек, как вы? Руководитель такого масштаба!
Игра на тщеславии и страхе наконец принесла результат, которого добивался Керстен.
— Ладно, дайте мне время подумать, — резко сказал Гиммлер.
На следующий день он приветствовал доктора торжествующей улыбкой:
— Ну вот, все решено!
Он покачал головой и продолжил тоном, полным самодовольства и сочувствия по отношению к самому себе:
— Видите ли, дорогой господин Керстен, у меня столько дел, так много обязанностей и так мало проблем в том, что касается моих личных прав, что я совершенно не знаю, как далеко они простираются. И вот вчера Брандт раздобыл нужную информацию, и теперь я знаю, что, как министр внутренних дел, я располагаю личной телефонной линией, по которой я имею право звонить за границу. Поскольку она никогда не была мне нужна, я о ней не подумал. Номер 145.
Рейхсфюрер дружески поклонился:
— Она в вашем распоряжении.
Гиммлер сделал длинную паузу, чтобы придать веса своим словам, и продолжил:
— Когда вы будете звонить из Стокгольма к себе в Хартцвальде или в одну из моих штаб-квартир — в Берхтесгаден, в Берлин, в Хохвальд или еще куда-нибудь, — сначала попросите номер 145 и, когда связь будет установлена, назовите тот номер, с которым вы хотите разговаривать. В течение получаса вас соединят с любым абонентом. Брандт предупредил почту и гестапо, что у вас есть приоритетное право звонить из Стокгольма в Хартцвальде или в мои штаб-квартиры. Нет ничего проще, правда?
 
В первую секунду доктор даже не нашелся, что ответить. Получить привилегию подобного масштаба оказалось так просто, что поначалу он в это просто не поверил. Вдруг оказаться единственным частным человеком в Третьем рейхе, который может звонить в Германию из-за границы и которому можно позвонить за границу из Германии — и без тайной прослушки, — все это казалось столь же фантастическим, как право получать письма на личный почтовый ящик рейхсфюрера.
Керстен вновь овладел собой, легко поклонился и сказал:
— Действительно, на диво просто. Я знал, что у вас должны были быть такие полномочия.
— Ну, тогда вы знали больше, чем я, — рассмеялся Гиммлер.
Двадцать седьмого сентября, то есть накануне отъезда Керстена в Стокгольм, после долгого разговора рейхсфюрер объявил ему:
— Я с вами согласен: в отношении германской крови нельзя вести себя слишком жестоко. Должно же что-то остаться. К датчанам и норвежцам в моих лагерях будет особое отношение. Я знаю, что вы будете встречаться со шведским руководством. Когда вы вернетесь, я сделаю так, как они захотят.
— Я хочу спросить вас еще об одном, — сказал Керстен. — Речь идет о моем друге Карле Венцеле. У меня все еще есть ваше честное слово, слово мужчины и крупного немецкого руководителя, что ему сохранят жизнь?
— Да, разумеется, — сказал Гиммлер.
Доктор отправился закрывать чемоданы, на душе у него было спокойно.
8
Самолет, на котором летел Керстен, был до отказа забит пассажирами — настолько, что его жена, дети и старая няня прилетели только сутки спустя. За все время с начала войны для доктора не было момента счастливее, чем встреча со своей семьей на аэродроме в Стокгольме. Теперь, что бы ни случилось с Германией и с ним самим, по крайней мере, Ирмгард и дети были в безопасности.
Пока его жена потихоньку обустраивалась в их маленькой квартирке и расставляла по местам ту немногочисленную мебель и вещи, которые удалось отправить из Германии на корабле, доктор почти каждый день встречался с министром иностранных дел Швеции.
Они подробно обсудили сложившееся положение. Ситуация в Германии ухудшалась с каждым днем, и чем безнадежнее она становилась, тем тревожнее было за судьбу узников лагерей. Когда у хозяев земля уходит из-под ног, чего стоит жизнь рабов, ходячих скелетов? Керстен и Гюнтер имели все основания опасаться того, что зверь напоследок покажет зубы. Время поджимало.
В этой гонке со смертью у Керстена были надежные союзники, в которых он не сомневался, — Брандт, Бергер и Шелленберг. В числе врагов оставались Риббентроп и — более чем когда-либо — Кальтенбруннер, который дошел до того, что попытался организовать покушение на доктора, чтобы помешать его планам. Но эта попытка обернулась против шефа гестапо и удивительным образом усилила влияние Керстена на Гиммлера. Доктор оставил рейхсфюрера в отличном настроении, и теперь баланс сил явно склонялся в пользу проекта Гюнтера.
Министр иностранных дел выказывал гораздо больше нетерпения, нежели во время предыдущих приездов Керстена в Стокгольм. Его страна считает, говорил он, что выносить ту жестокость, с которой обращаются с датскими и норвежскими заключенными, больше невозможно, тем более что они так близки к шведам по крови. Военные неудачи Германии придали храбрости даже самым нейтрально настроенным. Недовольство населения может привести к серьезным последствиям. Надо что-то делать, и быстро. Гюнтер просил Гиммлера выбрать между двумя вариантами решения.
Самым желательным было бы, конечно, освобождение всех скандинавских заключенных разом. Швеция возьмет на себя их перевозку и размещение под наблюдением Международного комитета Красного Креста. Она также обязуется сделать это для всех прочих заключенных, в особенности голландцев, которых Керстену удастся освободить.