Сашенька

Саган был одной из восходящих звезд охранки. Он мог без труда, даже во сне нарисовать всю структуру большевистской партии во главе с Лениным и назвать поименно всех ее руководителей, даже недавно вошедших в состав центра. Мгновение он помедлил, чтобы насладиться успехом, — вот, извольте: за исключением Ленина и Зиновьева, весь Центральный комитет, избранный в Праге в 1912 году, плюс шестеро большевиков-депутатов Государственной Думы, — все пребывают в ссылке. Большевики слишком слабы, чтобы даже думать о революции. То же с меньшевиками — как организованная группа они подавлены. Эсеры — разбиты.
Осталось раздавить еще несколько большевистских ячеек.
Дальше по коридору, в кабинетах, над колонками тайных знаков склонились немытые головы шифровальщиков; старомодные, украшенные бакенбардами офицеры, переведенные из провинции, изучали план Выборгской стороны — готовили облавы.
«В тайной полиции всякому дело сыщется», — подумалось Сагану, когда он увидел коллегу, исповедовавшего ранее революционные взгляды, но недавно переметнувшегося на сторону правительства.
В блокноте Сагана имелись подробные сведения о бывшем «медвежатнике», который стал специалистом охранки по взлому дверей в квартиры, и об итальянском аристократе-гомосексуалисте (а на самом деле сыне еврея-молочника из Мариуполя), который оказался незаменим при допросах, требующих особой деликатности… «А я, — подумал Саган, — тоже дока в своем деле — вербовке агентов среди революционеров. Я хоть Папу Римского могу завербовать, чтоб шпионил за Господом Богом». Он велел принести отчеты о проведенных нынешней ночью облавах и отчеты филеров о слежке за евреем Менделем Бармакидом и его племянницей, девицей Цейтлиной.
  
11
 
Аромат розовой воды и благовоний в салоне князя Андроникова так ударил в нос Цейтлину, что у того закружилась голова и стало ломить в груди. Он взял бокал шампанского и залпом выпил: необходимо было набраться смелости. Он стал вглядываться в лица присутствующих, приказав себе сохранять подобающую мину.
«Неужели всем известно, зачем я здесь? Неужели новости о Сашеньке достигли салона? — задавался он вопросами. — Надеюсь, что нет». В комнате было не продохнуть: дельцы в рубашках с отложными воротничками, в сюртуках, увешанных медалями, курили сигары, но даже они терялись меж голых женских плеч и румяных девушек с яркими щечками и розовыми губками, в бархатных платьях, украшенных гвоздиками.
Женщины курили сигареты с золотыми мундштуками.
Барона отпихнул в сторону тучный господин, бывший министр Хвостов.
— Это лишь вопрос времени, пока государь не назначит действительно представительное министерство, — так не может продолжаться вечно, верно, Самуил?
— Почему не может? Так продолжается уже больше трехсот лет. Может, система и не идеальна, но она прочнее, чем кажется. — В жизни Цейтлина, как бы ни ложилась карта, он неизменно оставался в выигрыше. Так будет всегда, так предначертано в Книге Жизни. Он уверял себя, что все будет хорошо — у него и у Сашеньки.
— Может быть, ты что-нибудь слышал? — не отставал Хвостов, хватая Цейтлина за руку. — Кого он собирается назначить? Так не может продолжаться, правда, Самуил? Я знаю, что ты со мною согласен.
— Где Андроников? — Барон высвободил руку.
— В дальних комнатах… к нему не пробраться! Слишком много людей. И еще…
Но Цейтлин уже нырнул в толпу. От жары и благовоний нечем было дышать. Мокрые от пота мужские ладони скользили по нежным, бледным спинам дам. Сигарный дым был настолько плотным, что образовал едкую пелену: наполовину смертельную, наполовину изысканную.
Генерал-губернатор, старый князь Оболенский, настоящий дворянин, и двое из рода Голицыных тоже были здесь.
«По уши в дерьме», — подумал Цейтлин. Какая-то красавица, явившаяся в компании заместителя министра внутренних дел, нового военного министра и великого князя Сергея, целовалась в губы на глазах у всего честного народа с Симановичем, секретарем Распутина.
Цейтлину это совсем не понравилось, он подумал о раввине с Мириам, которые остались дома. Они бы никогда не поверили, что российский двор докатится до подобного разврата. Среди сплетений рук, ног и шей Цейтлин заметил крошечный, навыкате глаз с такими густыми ресницами, что они, казалось, склеились между собой. Он был уверен, что глаз, как и все остальное тело, принадлежит Мануйлову-Манасевичу, опасному барышнику, урожденному еврею, который иногда был лютеранином, иногда православным, но чаще всего — полицейским осведомителем, а сейчас стал правой рукой председателя Совета министров Штюрмера.
 
Цейтлин локтями прокладывал путь сквозь толпу, но коротышка Мануйлов-Манасевич был всегда впереди, его не удавалось догнать. Вместо этого барон оказался в святая святых князя Андроникова — его кабинете, недавно отделанном в стиле турецкого гарема: все в шелках; из золотого крана, выполненного в форме пениса позолоченной статуи, бил фонтан. И уж совсем тут был не к месту большой золотой Будда. От хрустальной люстры с сотнями свечей, с которых капал воск, жара становилась просто невыносимой.
«Вероятно, на что-то из этого дерьма пошли и мои денежки», — подумал барон. Он вошел в крошечную комнатку, где теснились просители, хлопотавшие о доходном местечке. Тут, потягивая кальян и целуя в розовую шейку мальчика, одетого пажом, сидел сам Андроников. Рядом с ним расположился министр внутренних дел. Барон Цейтлин никогда ни перед кем не унижался — это было одно из многих преимуществ, даруемых богатством. Но сейчас гордыню надо было смирить.
— Эй, из-за вас я расплескал свою выпивку! Вы невежа! — крикнул ему один из просителей.
— Куда-то торопитесь, барон Цейтлин? — ядовито усмехнулся другой. Но Цейтлин, не думая ни о чем, кроме дочери, продолжал ломиться сквозь толпу ожидающих.
Он присел на корточки рядом с Андрониковым и министром.
— А, Цейтлин, дорогой! — поприветствовал его князь Андроников, из-за своего накрашенного лица похожий на китайского евнуха. — Чмок-чмок, мой персик!
Цейтлин закрыл глаза и поцеловал Андроникова в накрашенные губы. Все ради Сашеньки.
— Очень милый прием, князь.
— Слишком жарко, слишком жарко, — рассудительно заметил князь, добавив шепотом:
«Чтобы оставаться одетым, да?», и паж рядом с ним фыркнул. На стенах, затянутых красным шелком, висели портреты министров, генералов и великих князей с дарственными надписями: был ли среди них хоть кто-то, кто ничего не должен Андроникову? Андроников, аристократ с широкими связями, грязный журналюга, могущественный и язвительный сплетник, помогал улаживать дела и недавно «свалил» военного министра.
— Ваше сиятельство, я хочу вас просить о моей дочери… — начал Цейтлин, но более нахрапистая просительница — тощая рыжеволосая морщинистая женщина со страусовым пером, торчащим из броши на ее шелковом тюрбане, перебила его. Ее сын хотел получить место в министерстве юстиции, но сейчас он уже в поезде — его отправляют на фронт.
Протопопов увидел, что за решение этого вопроса можно немало получить; он встал и взял даму под руку.
Цейтлин не упустил свой шанс и присел на освободившееся место рядом с Андрониковым, который склонил голову и положил руку на свой знаменитый портфель — на языке жестов это означало: «давай договоримся».
— Дорогой князь, моя дочь, Сашенька…
Андроников взмахнул своей бледной рукой, унизанной перстнями.
— Я в курсе… твоя дочь, институтка… арестована сегодня вечером… И кругом виновата. Не знаю, не знаю. А что, собственно, ты предлагаешь?
— Она сейчас в «Крестах». Ее можно выпустить уже сегодня?
— Брось, душечка! Милый, сегодня несколько поздновато. Однако мы же не хотим, чтобы она провела три года в Енисейске у полярного круга, верно?
У Цейтлина тревожно забилось сердце при одной мысли об этом: его дорогая Сашенька такого просто не переживет!
Андроников впился в губы пажа. Когда он оторвался, задыхаясь, Цейтлин показал ему глазами на потолок.