90-е. Шоу должно продолжаться 3 (СИ)

Тут публику прорывает, и все начинают смеяться. Похоже, я какой-то важный кусочек пазла этой истории пропустил.
— В общем, вы уже все поняли, да? — перекрикивая общий хохот, сказал Сэнсэй. — И меня так впечатлила и порадовала эта замечательная история, что новая песня появилась сама собой. Я написал ее той же ночью в поезде, когда все легли спать. А потом мы с ребятами немного порепетировали… В общем, судьба против того, чтобы я нарушал свои же принципы. Скажу даже больше. Вы будете первыми, кто услышит новую песню.
Зрители захлопали, а музыканты начали играть. В новой песне было что-то балкано-цыганское.
 
 
Бей в бубен и танцуй, дочь ветра
 
Как будто тебя слышит только твой кот
 
Будь легкой, будь смешной, будь щедрой,
 
Ведь тамбур твой помост и твой эшафот
 
И сразу увидит любой болван
 
Тебя в ковыле и клевере
 
Ведь ты… Тссс!
 
Мятежная дочь цыган
 
На суровом-суровом севере…
 
 
К третьему куплету публика подхватила припев, принялась притопывать и прихлопывать. А до меня, кажется, дошло, что было в первой части истории. Сэнсэй обмолвился, что из их вагона как-то сложно и заморочено переселяли цыганский табор, но в подробности не вдавался. И если сложить вместе эти два кусочка, то несложно догадаться, куда именно проводница отвела вредную пассажирку.
Я поискал глазами Ларису. Она радостно улыбалась и подпевала, сидела в самом первом ряду в обнимку с Бельфегором. Пока довольно невинно, скорее от переизбытка чувств, которые этих двоих переполняли от концерта.
Выдох.
Все получилось. Можно считать это маленькой победой. Концерт идет штатно и без накладок, зрители довольны. Музыканты провели развеселое пре-пати и намерены продолжать задорно проводить время. Гонорар Сэнсэя вполне устроил, а я вышел в крохотный, но плюс.
Маленькие концерты — неплохая тренировка на самом деле. Ты без всяких нервяков можешь отследить, как и что работает, какие вещи нужно учесть, где подстелить соломки в случае чего. Но много на этом не заработаешь. Да, это очень мило и очень уютно. Это очень неплохая штука как бонус для своих. Но это слезки по деньгам. Я на рынке больше заработаю, если отпочкуюсь от Джамили и займусь самостоятельной реализацией товара. Но делать мне этого совершенно не хотелось. Значит через какое-то время нужно будет осваивать площадки обширнее… Больше зрителей — больше денег. Шире известность, а значит можно будет осваивать пассивный доход, в смысле — продажу кассет через ларьки звукозаписи.
— Вов, можно тебя? — потормошил меня за плечо Жан, когда Сэнсэй объявил десятиминутный перерыв. — Ты ведь можешь мне устроить интервью с Сэнсэем?
— Не понял, — нахмурился я. — Вот же он, давно бы сам подошел…
— Я подходил, — замялся Жан. — Но он сослался, что это ты его распорядитель, и если разрешишь…
— Ха, неожиданно, — хохотнул я. — Ну раз такое дело, то конечно. Пойдем, я тебя представлю.
— Понимаешь, какое дело, он очень редко соглашается общаться с прессой, и если у меня получится взять у него интервью для «Молодежной правды», то…
— Да понял я, не тараторь, — я похлопал молодого журналиста по плечу. — Возьмешь интервью — будешь весь в шоколаде, потому как это же других он отшил. Пойдем, я тебя познакомлю.
Я ухватил Жана на буксир и протолкался сквозь окруживших Сэнсэя зрителей.
— Сэнсэй, хочу тебя с одним человеком познакомить… — сказал я. — Сэнсэй, это Жан, мой хороший друг и отличный журналист.
— Журналист… — задумчиво проговорил Сэнсэй. — Эх, друг мой Велиал, ты прямо-таки хочешь бросить меня в терновый куст, да?
— Судя по твоему лицу, твое общение с прессой — это еще одна из восхитительных историй, да? — усмехнулся я.
 
— Ах, если бы… — грустно усмехнулся Сэнсэй и снова посмотрел на Жана. Прохладно так, без приязни.
— Сэнсэй, я клянусь, что без вашего одобрения материал не отправится не только в печать, но даже на стол редактора! — горячо заверил Жан.
— Забей, — отмахнулся Сэнсэй. — Велиал ручается, я ему верю.
— Когда мы можем поговорить? — жадно спросил Жан, и глаза его азартно заблестели.
— После концерта… — начал Сэнсэй, потом помотал головой. — Нет, завтра. Велиал знает, где я остановился. Спросишь у него адрес. Приходи туда к двум часам.
Жан посмотрел на меня. Я кивнул.
Но любопытство взыграло прямо-таки. Надо же, на лице Сэнсэя появились какие-то неожиданные для его обычно меланхолично-жизнерадостного настроения эмоции. Горечь, боль, обида… Кто-то его раскритиковал в газете? Надо будет насесть на него попозже и расспросить в подробностях. Драматическая история какая-то кроется за всем этим, не иначе.
Концерт продолжился. В этой части Сэнсей был лиричен, рассказывал романтические истории про девушек и гастроли. Пел протяжные грустные песни. Я пошептался с Шутихиным-старшим, тот дал добро, и мы с Евой расставили по студии заранее припасенные свечи и выключили верхний свет.
Тут я обратил внимание, что Лариска и Бельфегор сидят рядышком уже не то, чтобы случайно, как в самом начале. Рыжий клавишник держал мою сестру за руку, а она иногда что-то шептала ему на ухо. Очень интимно так. Внезапная влюбленность? Так-то они уже знакомы, конечно, он же один из моих близких друзей. Правда, до этого момента были совсем уж из разных миров.
Я покрутил в голове мысль о том, хорошо ли, если эти двое сойдутся.
— Все хорошее когда-то должно заканчиваться, — изрек Сэнсэй. — Вот и наш концерт тоже неспешно подходит к концу. Так что давайте я сейчас расскажу вам историю… Кое-кто из вас ее уже наверняка слышал, но я очень люблю ее рассказывать все равно. Итак, была такая девушка Таня. Мы с ней жили в соседних подъездах, вместе ходили в детский сад и в первые классы школы. А потом родители безжалостно вырвали меня из моего привычного детского мирка и увезли на север. Когда я вернулся в Москву, уже один, по собственному решению, то ничего от моего детства уже не осталось. Дом расселили и разрушили, на этом месте теперь была широкая дорога… Связь времен оборвалась. Я искал своих старых друзей, но никого не нашел. И облом с этим я пережил как раз в тот день, когда мне нужно было выступать в первый раз. На таком, знаете… Очень домашнем концерте, меня туда брать не хотели. И вот я туда пришел, а мне и говорят: «Мальчик, ты чей? Какое еще выступление, ты что-то перепутал…» А я тогда был юноша очень впечатлительный, и к такой подставе оказался не готов. В общем, вышел я из квартиры и пошел по лестнице наверх. Обдумывая, что было бы неплохо сейчас приземлиться с этой сталинской высотки, где все происходило, на блестящую «победу», которую я внизу видел. Вышел на крышу, закурил. И тут рядом со мной села девушка. Такая роскошная, в блестящем платье и туфлях. И говорит: «Если ты на „Победу“ внизу нацелился, то я первая занимала!» Смотрю я на нее в темноте и понимаю… Это Таня! Та самая, из соседнего подъезда, которую я искал, но не мог найти. Мы проболтали до рассвета, смотрели как утренняя Москва-река превращается из розовой в золотую. Я пел ей свои песни, мы смеялись. Вспоминали. Потом целовались. А потом на крышу вышел дворник и прогнал нас оттуда матом. Так вот… Нет, я не буду сейчас тут разливаться высоким слогом о судьбе и ее неожиданных поворотах. Вы знаете, я могу об этом трындеть сколько угодно. Но я лучше спою. Совсем не об этом. И не о Тане, хотя когда писал эту песню, я думал о ней, конечно же…
Зрители притихли. Пламя свечей бросало на их лица причудливые блики. Тоненко зажурчала флейта. И Сэнсэй запел.
 
 
Что-то впереди, а что-то ушло
 
Где-то три сестры плачут у огня
 
Под моей ногой захрустит стекло
 
Ты иди ко мне или от меня
 
Я иду
 
По дороге из желтых кирпичей
 
Бегу по ней
 
Бреду
 
Ползу
 
И снова поднимаюсь
 
И знаю, что где-то там на ней
 
Есть один золотой
 
И как только
 
Найду его
 
Вся дорога станет из света
 
И мы встретимся снова