90-е. Шоу должно продолжаться 3 (СИ)

Я отсоединил камеру от телека. Воткнул батарею в зарядник. Выдохнул.
Переодеться, пообедать и мчать обратно в «нехорошую квартиру». Будить спящих и перемещаться в студию к Шутихину.
Какой-то такой план дальнейших действий.
Я потянулся, зевнул.
Забавно. Есть понятие фантомной боли. А у меня — фантомная усталость. Каждый раз, когда я сплю вот так, урывками, и ношусь по городу, как с подожженным хвостом, я как-то автоматически себе представляю, как бы я себя чувствовал в своем прежнем теле, которому полтос. У меня бы ныла поясница, в голове клубились мутные облака, и соображалка работала бы с перебоями. Вот и сейчас я совершенно машинально мысленно застонал, что опять предстоит бессонная или почти бессонная ночь. Вот только состояние для нытья не подходило. Чувствовал я себя вполне бодро, даже, я бы сказал, задорно. На краю мыслительного процесса даже вспомнилось, что студия Шутихина в соседнем подъезде от квартиры Евы. А значит, когда станет скучно, можно будет тихонько вместе с ней ускользнуть, и…
Классно быть молодым, вот что!
Как бы иллюстрируя свой боевой настрой, я несколько раз упруго присел, принял упор лежа, отжался десяток раз. Прыжком поднялся на ноги.
И направился на кухню, насвистывая «Шоу маст гоу он…» тихонечко.
* * *
Сестра вернулась из школы в тот момент, когда обед свой я как раз наливал себе чай. С грохотом сняла ботинки, пробурчала что-то, невнятно, но зло. Прогрохотала пятками до своей комнаты, грохнула дверью. «Видимо, не задался денек у сеструхи…» — подумал я, не отрывая глаз от книжки. Заразился маминой привычкой читать за едой. Неплохой способ разгрузить мозги и купировать свою ломку по гаджетам, которая периодически давала о себе знать. Сегодня мой обед проходил под «Таинственный остров» Жюля Верна. В детстве его до дыр зачитал. Но сейчас тоже идет с удовольствием.
В глубине квартиры скрипнула дверь, и снова раздались шаги. Теперь уже более спокойные. Крадущиеся такие.
— Привет, — хмуро сказала сестра, стоя на пороге кухни.
— Угу, — кивнул я. — Там в холодосе есть котлеты с гречкой и салат еще.
— Я не хочу, — скривилась Лариса, продолжая стоять у меня над душой.
— Чайник горячий, — добавил я. — И полкоробки птичьего молока еще осталось.
— Да не хочу я есть! — отмахнулась сестра.
— Окей, — кивнул я и оторвал взгляд от книжки. — А чего тогда хочешь?
Нда, похоже, и впрямь день не задался. Глаза и нос красные, губы сжаты и подрагивают.
— Так… — сказал я. — Давай, садись. Чаю я тебе сам налью. Протесты не принимаются. Что там у тебя случилось? Кто-то обидел?
— Слушай, Вов… — Лариса села на табуретку и зажала ладони между коленок. — У тебя было когда-нибудь, чтобы про тебя врали всякое, а ты ничего с этим сделать не мог?
— Не знаю, — я достал из сушки ларискину чашку с Матроскиным из Простоквашино. Плеснул заварки, долил кипятка из чайника. Посмотрел на сеструху еще раз. — Болтают-то за глаза.
— А если не за глаза? — сестра шмыгнула носом и всхлипнула. В уголках глаз появились слезы.
— Рассказывай давай, — я бросил в чай лимон, насыпал две ложки сахара. Она всегда так пила чай, запомнил уже. Вернулся за стол. Сел напротив, заглянул в глаза. — Что стряслось, кто болтает?
— Ну… В общем… Я сама, наверное, дура, что согласилась… — замялась Лариса.
— Еще на шаг назад, — я дотянулся до холодоса, достал оттуда прямоугольную коричневую коробку. Птичье молоко нам Джамиля притаскивала свежайшее, прямо с кондитерской фабрики. — Давай, сжуй конфетку, и рассказывай.
— Фу, желтая… — Лариса отложила надкусанную конфету. — В общем, есть один парень… Нет, не так. Ну, в смысле, парень есть, конечно, но не в нем дело. Или в нем…
Лариса замолчала и нахмурилась. Шмыгнула носом. Глубоко вдохнула, собираясь с мыслями.
— В общем, на дне рождения Светки Котвановой я танцевала с одним парнем, студентом. Мне песня понравилась, под которую мы танцевали, и я ему сказала. А потом он говорит: «Пойдем ко мне, у меня этого певца целый альбом». А я говорю: «Пошли!» Оказалось, он живет в том же подъезде. Вот мы заходим, а у него никого дома. Я говорю: «Ну давай уже, ставь музыку!» А он засмеялся и начал приставать. Я его оттолкнула и говорю: «Ты че? С дуба рухнул? Мы же не знакомы совсем!» А он, такой, сразу отстал, давай извиняться, предложил посидеть и чаю попить.
 
— Пока звучит неплохо, — сказал я.
— В общем, мы попили чаю, а потом он говорит: «Ты иди, а я попозже приду, мне нужно тут кое-что сделать». Ну и я ушла. Вернулась к Котвановой, там как раз торт начали резать. Ну и, тут же начались шуточки, типа, а что это вы там вдвоем делали и все такое. Ну я говорю: «Ничего, музыку слушали». А потом звонок в дверь, вернулся тот парень. Такой… Ну… Лыбится, рубаха расстегнута. На шее засос.
— У него в шкафу другая девушка пряталась? — хмыкнул я.
— Ага, счас… — огрызнулась Лариска. — Он с парнями на кухню ушел, а потом все вышли и на меня стали ТАК смотреть… И шушукаться. Я сначала не поняла, что происходит, а потом меня Котванова, такая, отвела в сторону и говорит: «Знаешь, Корнеева, ты бы лучше раньше сказала, что ты шлюха, я бы тебя не приглашала даже!»
— Как, говоришь, этого парня зовут? — поинтересовался я деланно-равнодушным тоном. Правая рука сжалась в кулак.
— Да неважно… — Лариса вздохнула. — В общем, я говорю Котвановой: «Что за ерунда?» Не понимаю ничего. А от меня все отодвинулись, как будто я больная. А Мичурин так вообще подошел и начал предлагать пойти перепихнуться по-быстрому, ну, раз уж я такая опытная давалка. В общем… Я попыталась сказать, что это все вранье, что ничего не было. Но мне не поверили. Ржали, обзывались. Я убежала. А там этот парень еще… Говорит: «Ты извини, я же не мог им сказать, что ты не дала, они бы тогда меня оборжали…» В школе теперь ад. И я… В общем…
— Тихо, милая, — я пододвинул свой табурет поближе к ней и обнял за плечи. — Дерьмовая история, вот что.
— И что мне делать? — Лариска всхлипнула, и слезы, так долго клубившиеся в уголках глаз, покатились по щекам.
— Ничего, — я пожал плечами. — Ну, кроме того, что сказать мне, кто такой этот студент, я нанесу ему короткий визит и ноги вырву. А тебе — ничего. Ходить в школу, морду кирпичом. Доказывать ничего не надо. На подначки не ведись. Через какое-то время все забудут.
— Мне кажется, что это никогда не случится… — хлюпая носом, проговорила сестра и уткнулась мокрым лицом мне в плечо.
— Тебе учиться осталось до лета всего лишь, — я погладил ее по голове. — А потом вообще будет пофиг.
— А почему ты не говоришь, что это ерунда и вообще не проблема? — спросила вдруг Лариса.
— Ээээ… А должен? — я заглянул ей в лицо. — Если бы сказал такое, это была бы неправда. Ты попала в дерьмовую ситуацию. Радоваться тут особо нечему, все, кроме тебя, повели себя как говнюки. И гандон этот соседский, и твои одноклассники. Жиза, фигли. Мудаки встречаются.
— Спасибо, — теперь Лариса обняла меня в ответ.
— Внезапно, — я почувствовал, как губы сами собой расплываются в счастливой улыбке. Так тепло стало почему-то от ее благодарности, чуть не прослезился. — Так, у меня идея. Давай-ка ты умывай лицо, наводи марафет, и пойдем со мной.
— Куда? — встрепенулась Лариска.
— На концерт, — усмехнулся я. — Ты обычно другую музыку слушаешь, но сейчас тебе неплохо бы сменить обстановку. «Папоротник» будет петь, может знаешь таких?
— «Папортоник»⁈ — Лариса округлила глаза. — И у тебя есть лишний билет?
— Одевайся давай! — я шутливо подтолкнул сестру. — Нам с тобой еще этот «Папоротник» сейчас из похмельной комы выводить.
Слезы моментально высохли. На лице нечто среднее между недоверием и радостью. Пару секунд она просидела, будто зависнув. Потом вскочила и торопливо умчалась в свою комнату. А я вернулся к своему недопитому чаю и приключениям Сайреса Смита и его друзей.
На сборы Лариске потребовалось минут двадцать.