Варяго-Русский вопрос в историографии

И если брать во внимание данные факты и вооружиться «методой» Жарнова, то, оперируя «исключительно археологическими источниками» и отказываясь «от привнесения историзма в археологические исследования», и могильник Бирки, и шведские городские некрополи XI—XII вв., предстанут - «не менее четверти»? - чисто славянскими. А уж через призму этой «четверти» вести разговор о «четверти» населения Бирки IX в. и шведских городов XI—XII вв. как «выходцев из Руси» (мужчин, женщин, детей). Вести абсолютно в духе Жарнова (увидевшего, кстати сказать, в женах русов Ибн Фадлана, «судя по описанию их одежды», скандинавок), Мурашовой, историка Р.Г.Скрынникова, который в 1997 г. представил Гнёздово, под влиянием работ археологов, как «едва ли не самый крупный в Восточной Европе скандинавский некрополь», опорный пункт норманнов, «преодолевавших сопротивление Хазарии»[147].
Говорить они, конечно, могут что угодно, но как в таком случае объяснить тот факт, что вся керамика Гнёздовского могильника - лепная и гончарная - является исключительно славянской (также ее черепки «в изобилии, - подчеркивал Д.А. Авдусин, - присутствуют в культурном слое поселения»)[148]. А ведь керамические свидетельства занимают особое место в системе археологических доказательств: своей массовостью они служат, отмечал А.В. Арциховский, «надежнейшим этническим признаком»[149]. К тому же гончарные сосуды, находящиеся почти во всех погребениях, приписываемых скандинавам, близки к сосудам балтийских и западных славян, что связано, считают археологи Д.А.Авдусин и Т.А.Пушкина, с появлением в Гнёздове группы западнославянского населения (в 2001 г. Пушкина отметила, что его славянское население состояло «в очень незначительной степени» из «прибалтийских славян»)[150]. В 1977 г. Е.В.Каменецкая на основе анализа гнёздовской керамики пришла к выводу, что приток населения в Гнёздово с территории западных славян (Центральная и Северная Польша) «прослеживается на всем протяжении X в.», а в конце этого столетия наблюдается появление «небольшого количества керамики славян с южных берегов Балтийского моря»[151]. Но переселенцы приносят с собой не только технику производства керамики. С ними приходят и другие традиции. Еще в 1925 г. Е.Н. Клетнова заключила, что исходные корни погребального обряда гнёздовских курганов, «а также аналогии некоторым чертам ритуала, в частности - урнам, следует искать скорее в землях "балтийских славян, нежели в Скандинавии"»[152].
Сама Мурашова, а норманистского вдохновения ей, как и Жарнову не занимать, с тем же упоением рисует красочные «картины, лишенные тенденциозности». Так, в 1996-1997 гг. она утверждала, что «норманны сыграли большую роль в ранней русской политической истории», что «есть основания говорить об элементах колонизации» норманнами юго-восточного Приладожья, о «великом переселении» или о «большой иммиграционной волне из Скандинавии в Восточную Европу, в основном с территории Средней Швеции». А для большего воздействие этих картин на сознание зрителя (хотя он и так в массе своей со школы знает, что варяги и русь - это норманны, знаменитые герои-викинги), говорила ему об «огромном числе» скандинавских предметов «во множестве географических пунктов» Восточной Европы, что «находки скандинавского происхождения - индикаторы присутствия варягов...», что «овальные фибулы являются верным признаком национального костюма скандинавских женщин - они служили для скрепления бретелей одежды типа сарафана. Славянские женщины подобного наряда не носили, они предпочитали рубаху и юбку», что «находки амулетов, связанных со скандинавскими языческими верованиями» (гривны с «молоточками Тора» и др.) четко указывают на присутствие норманнов, «ведь религиозный символ чужой веры не мог употребляться человеком, не понимающим его смысла», что использование рогов-ритонов в погребальном обряде Черной могилы - это «скандинавский признак», что распространение каролингских мечей на Руси «все-таки» связано с норманским присутствием. А чтобы такие выводы казались объективными, доверительным тоном сообщает: «Принято считать, что археологические источники никогда не лгут. Однако заставить их говорить не так просто»[153]. Но излишняя скромность для такого археолога, как Мурашова, совершенно ни к чему, потому как для нее нет проблемы «заставить говорить» археологические источники нужным ей языком.
 
В 2009 г. Мурашова, посвящая историков в арсенал археологического норманизма, повторила все сказанное ранее, но усилила некоторые тезисы. Например, что фибулы не могли быть предметом импорта и свидетельствуют «о присутствии женщин-скандинавок на территории Руси», что распространение в ее же пределах мечей «каролингского» типа «исследователи связывают с выходцами из Скандинавии», а в качестве примера масштабов их иммиграции в Восточную Европу привела якобы вывод Жарнова, «что скандинавы составляли не менее четверти гнёздовского населения». Вместе с тем были озвучены и новые положения. Например, что в Восточной Европе достаточно широко были распространены ланцетовидные формы наконечников стрел, известные в Скандинавии еще в VII—VIII вв., что Т.А.Пушкина в обзоре скандинавских предметов на территории Древней Руси «говорит о более 650 находок оружия, ювелирных украшений и бытовых предметов, которые найдены в 150 пунктах и относятся к периоду от VIII до XI в.», и что в целом «материальная культура всех ранних ключевых торговых пунктов на Волхово- Днепровском и Волжском путях несет на себе скандинавскую "вуаль"». И все это венчает заключение, что приведенный «ограниченный археологический материал неизбежно приводит к выводу об особой роли выходцев из Скандинавии в ранней русской истории».
А на этом фоне «скандинавского изобилия» совершенно нет южнобалтийских находок, давно и в большом количестве введенных в научный оборот ее же коллегами (хотя она и обещалась «дать обзор восточноевропейских древностей, связанных с двумя основными претендентами на роль "варягов" - скандинавскими и западными славянами...»). В подаче Мурашовой, это лишь одна керамика, да и то в «единичных» фрагментах «посуды западнославянских форм или групп сосудов, возникших под их влиянием». Правда, затем она отмечает, но без какой-либо детализации, что западнославянский элемент в материальной культуре Восточной Европы, «безусловно, присутствует, но на ограниченной территории (на северо-западе Руси)» и даже допускает переселение «отдельных групп населения с западнославянских территорий». И после чего задает вопрос, долженствующий, по ее представлениям, показать историкам, как совсем уж низко пали «околонаучные круги» - антинорманисты: «Однако дает ли это основание переименовывать путь, названный уже летописцем "их варяг в греки", в путь из "ободрит в греки"?»[154].
Но ни Фомин, ни кто-то другой из антинорманистов не переименовывали великий путь «из варяг в греки». Приписывать им подобное, т.е. создавать очередную фальшивку, - значит не уважать хотя бы читателей, у которых с головой и логикой все в порядке: если для антинорманистов варяги - это представители южнобалтийского мира, то путь и ведет туда, к варягам. А южнобалтийские древности, например, керамика охватывает собой, как отмечалось выше, обширную территорию до Верхней Волги и Гнёздова на Днепре и эту территорию ограниченной никак не назовешь. Как ограниченной не назовешь и земли Северо-Западной Руси, где эти древности в основе своей и локализуются. Но именно в эти земли, надлежит напомнить Мурашовой, и пришел по зову славянских и угро-финских племен Рюрик с братьями, с ними же туда пришли варяги и русь.
И эти земли, а чуть позже и земли на Северо-Востоке, стали главной ареной их первоначальной энергичной деятельности в Восточной Европе: «И изъбрашася 3 братья с роды своими, и пояша по собе всю русь, и придоша к словеномь первое и срубиша город Ладогу и седе в Ладозе старей Рюрик, а другий, Синеус, на Беле-озере, а третий Избрьсте, Трувор. И от тех варяг прозвася Руская земля, новугородьци, ти суть людье новогородьци от рода варяжьска, преже бо беша словени. По двою же лету Синеус умре и брать его Трувор. И прия всю власть Рюрик один, и пришед ко Илмерю и сруби городок над Волховом, и прозва и Новъгород, и седе ту княжа раздал волости и городы рубити, овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро. И по тем городом суть находници варязи, а перьвии насельници в Новегороде словене, в Полотьсте кривичи, в Ростове меря, в Беле-озере весь, в Муроме мурома, и теми всеми обладаше Рюрик»[155]. Так под началом Рюрика стало складываться государство со столицей в Новгороде, которое включало в себя огромные территории Северо-Западной и Северо-Восточной Руси, населенные славянскими и неславянскими народами. И на этой территории, которую полностью накрывает керамика южнобалтийского типа, варяги с русью «рубят» города и дают им славянские названия.