Варяго-Русский вопрос в историографии
В 2009 г. В.В.Мурашова на страницах журнала «Российская история» выступила со статьей, где ее раздражение автором настоящих строк усилено все теми же, что и в случаях с Клейном и Петрухиным, амбициями археолога-норманиста: свою статью она снисходительно адресует «не археологам (которым и так ясна суть дела), а историкам». Хотя ее союзники - раздражение и амбиции - являются, как показывает даже бытовой опыт, никудышными помощниками, способными лишь скомпрометировать всякого, кто им доверится. Об уровне профессионализма исследователя говорит в первую очередь знание им историографии. Ибо это свидетельствует, насколько он глубоко вошел в тему, насколько он хорошо понимает проблемы, привлекающие внимание специалистов, насколько и почему последние расходятся в их решении и почему ими отринуты те или иные положения предшественников, т. е. насколько сам он - слегка ли, или все же основательно, как то и подобает истинному ученому, - берется за дело. К тому еще стоит добавить и его умение следовать правилу научной дискуссии, изложенному, например, Ломоносовым осенью 1749 г. в ходе полемики с Миллером: «ежели он прямым путем идет, то должно ему все противной стороны доводы на среду поставить и потом опровергнуть». И лишь затем привести свои доводы, а в конце, как водится, подвести итоги.
Но Мурашова, априори уверенная в том, что идет самым прямым путем, сразу же и от имени «научного сообщества» - аргумент, в ее глазах, главный - отнесла Фомина к «вне- или околонаучным кругам». Затем, желая блеснуть перед историками своей осведомленностью в вопросах противостояния «научного сообщества» и «околонаучных кругов», она с полным пониманием «сути дела» изрекает: «Споры были страстными, накал эмоций - нешуточный. Особенно остро полемизировали во второй половине XVIII в. Например, Ломоносов в 1764 г. писал: "Каких же не было шумов, браней и почти драк! Миллер заелся со всеми профессорами, многих ругал и бесчестил словесно и письменно, на иных замахивался в собрании палкою и бил ею по столу конференцскому. И наконец у президента в доме поступил весьма грубо, а пуще всего асессора Теплова в глаза бесчестил"».
Но блеснуть ей удалось совершенно иным, т.к. во второй половине XVIII в. по варяжскому вопросу Ломоносов и Миллер ни «особенно остро», ни как-то еще по другому не полемизировали. Потому что по данному вопросу они все сказали друг другу давно: в 1749-1750 годах. Сама же «Краткая история о поведении Академической канцелярии в рассуждении ученых людей и дел с начала сего корпуса до нынешнего времени», написанная Ломоносовым за семь месяцев до смерти - в августе 1764 г. - и на которую в данном случае ссылается Мурашова, представляет собой, как видно из ее названия, исторический обзор деятельности Академии наук. И в ней, в соответствии с поставленными задачами, автор излагает историю Академии с момента ее основания, в том числе и события 1749-1750 годов. И этот совсем уж кратенький рассказ о событиях четырнадцатилетней давности, о которых так много говорилось и говорится, что они известны и неисторикам, Мурашова принимает и выдает за фантомную острую полемику «второй половины XVIII в.».
Так, перо норманиста, представителя «научного сообщества», создало новую фальшивку и ввело ее в науку. Причем ссылка на этот документ дана ею не на прямую, хотя он и включен в десятый том «Полного собрания сочинений» Ломоносова, а посредством обращения к примечаниям к шестому тому Но именно в этом томе как раз очень подробно и очень обстоятельно освещена дискуссия 1749-1750 гг. и все ее перипетии и приведены выдержки из многих источников, в том числе из сочинения Ломоносова 1764 г., которую цитирует Мурашова (хотя там подчеркнуто и это очень трудно не заметить, что она относится к последискуссионному времени). Конечно, во всех этих деталях, как и в самом многогранном историческом наследии Ломоносова, так с «ходу-мимоходу» не разобраться, что и объясняет, но нисколько не прощает появление фальшивки Мурашовой.
Думается, тому есть еще одно объяснение - это весьма отдаленное представление автора, заведующей Отдела археологических памятников Государственного исторического музея, об историографии вообще и историографии археологических изысканий в области русских древностей, в частности. Иначе как расценить ее отсылку на статью, в которой она рекомендует ознакомиться с последней, И.В.Кураева, в которой в 2001 г. были подведены лишь итоги изучения Гнёздовского курганного некрополя (где достойны внимания размышления, характеризующие собой все тот же упрощенный взгляд на суть варяго-русского вопроса и споров вокруг него, и о чем шла речь в разговоре о Л.С. Клейне: что если археолог Д.А. Авдусин вначале выступал «с позиций непримиримого антинорманизма», полностью отрицая присутствие скандинавов среди погребенных, то затем, признав наличие некоторого числа норманских захоронений, проявлял антинорманизм «в более мягкой форме»), И Мурашову, то ли невнимательно прочитавшую статью Кураева, то ли не читавшую ее вовсе, ввел в заблуждение масштабный заголовок к ее скромным семи страницам - «Историография варяжского вопроса», хотя к нему и дано скобочное пояснение: «по исследованиям погребений Гнёздова»[128]. К тому же историография данного вопроса неизмеримо богаче его археологической составляющей. А с нею, для расширения научного кругозора и для избежания изобретений псевдоисторических и псевдоисториографических фактов, археологу Мурашовой следовало бы обязательно ознакомиться. И внимательно почитать если уж не обзоры XIX в. (например, норманиста К.Н. Бестужева-Рюмина и антинорманиста И.Е.Забелина), то хотя бы соответствующие работы классического норманиста В.А. Мошина, «советского антинорманиста» И.П. Шаскольского и даже «вненаучного» Фомина, перу которого принадлежат монографии и статьи по варяго-русскому вопросу и его историографии[129].
Свое «опровержение» историка Фомина «блестяще» знающая «суть дела» археолог Мурашова строит на двух принципиально ошибочных тезисах, ставших основополагающими для археологов, занимающихся изучением варяго- русских древностей. Это, во-первых, тезис о том, что «историки, опирающиеся в своих исследованиях на письменные источники, вынуждены пользоваться косвенными свидетельствами... ограничены прежде всего тем, что корпус письменных памятников давно известен и обнаружение новых источников, касающихся эпохи образования Древнерусского государства, маловероятно. Между тем источниковая база археологии в процессе регулярных полевых исследований, постоянно увеличивается». Во-вторых, что «если отвлечься от свидетельств письменных источников и идеологической нагрузки и рассмотреть лишь мир вещественных источников, то получим картину, лишенную тенденциозности».
Первый тезис начал утверждаться советской науке в 1960-х гг., когда признанный авторитет в области изучения Древней Руси и руководитель раскопок в Новгороде А.В. Арциховский провозгласил и в 1962 г. в Риме на международном конгрессе, и в 1966 г. в нашей печати, что «варяжский вопрос чем дальше, тем больше становится предметом ведения археологии.... Археологические материалы по этой теме уже многочисленны, и, что, самое главное, число их из года в год возрастает. Через несколько десятков лет мы будем иметь решения ряда связанных с варяжским вопросом загадок, которые сейчас представляются неразрешимыми». Одновременно с тем ученый перечеркнул возможности письменных источников в его разрешении, сказав, что для IX-X вв. «они малочисленны, случайны и противоречивы».
В 1970 г. Л.С.Клейн, Г.С.Лебедев, В.А.Назаренко в вышерассмотренной статье также особо выделяли тот момент, что в исследовании сюжетов спора о варягах «археологические данные чрезвычайно важны, а при сугубой скупости письменных источников являются решающими. Кроме того, интенсивность многолетних штудий привела к тому, что имеющиеся письменные источники практически оказались исчерпанными, а перспективы их пополнения почти что равны нулю, тогда как археология непрерывно обогащается новыми важными фактами и за каждые три десятилетия удваивает количество своих источников». В 1971 г. историк И.П. Шаскольский повторил вслед и за Арциховским, и за своими оппонентами по «дискуссии» 1965 г., тем самым безоговорочно капитулируя от имени историков перед археологами, что если круг письменных источников исчерпан, то число археологических источников продолжает накапливаться[130].