Адвокат вольного города 7 (СИ)

Если первое место дислокации расположения было скорее на юге или юго-востоке, то новая «локация» — к северу от города Кустовой.
Двигатель задорно гудел. Мы поднялись выше, резкий ветер свистел в ушах и тут я начал понимать, зачем пилотам такие плотные и тёплые шапки, очки и крем, защищающий от ветра, мороза и солнца.
Фёдор уверенно рулил, одними губами матюкаясь, справляясь с капризным боковым ветром. Внизу пару раз показывались нитки дорог. Город мы так и не увидели, маневрировали по компасу.
Наконец мы пролетели над посёлком, расположенным к северу от города и пересекли ленту дороги, ведущей сквозь него.
Дальше пришлось снижаться и сбрасывать скорость.
Такой штуки, как навигатор, местный мир не знал, во всяком случае любые расспросы на Чёрном рынке утыкались в то, что есть карта и есть дебилы, которые не способны её прочесть.
Нам помогли три не то озера, не то болота, между которыми была пустошь и заброшенный известковый карьер. Наше место назначения. На краю карьера и был домик того дядьки, который предоставляет нам убежище.
Громадное наклонное поле, незначительный участок которого был предназначен для выращивания каких-то чахлых овощей, стало нашей посадочной площадкой.
Посадка — это всегда… скажем так, не скучно.
Уже близился вечер, а в темноте сажать самолёт на тёмную землю, даже при наличии прибора ночного виденья, это то ещё шоу.
Поэтому мы спешили.
Облёт поля, выбор направления. Диспетчера, который ругался бы и создавал проблемы, но и подсказал полосу — нет.
Значит, всё сами.
Вылет подальше, над озером. Поворот, потом выравнивание самолёта, ещё поворот. Получился разворот в направлении «нашего поля».
Снижаемся.
Под вечер ближе к земле, по закону подлости, дул злой боковой ветер. Даже сквозь шум винта я слышу, как скрипят зубы у Фёдора.
Высота примерно двести метров. Высотомер нагло показывает четыреста пятьдесят, но он штука неточная и зависит от атмосферного давления, даёт погрешность даже после корректировки на «ртутный столб».
Порывы ветра пытаются опрокинуть лёгкую птичку самолёта вбок, влево.
— А! Мать-перемать! — не понимаю, что творит Фёдор, но он внезапно поддаёт газку, то есть увеличивает тягу самолёта, ускоряя машину и уходит далеко куда-то влево, так что через минуту мы оказывается слева от поля, над непролазными кустами и оврагами.
Солнце уже касается горизонта и внизу уже нет прямых лучей и лишь полыхающий небесный океан освещённых всеми цветами заката облаков освещает нашу посадку.
Фёдор лихо и уверенно, довольно смелым манёвром развернул самолёт на небольшой высоте так, что впереди оказалось посадочное поле, а ветер давит уже в лицо.
Любой ветер — это негативный фактор при полёте и посадке, так было написано в почитанной мной книге по лётному делу.
Всё же я грёбанный теоретик, юрист, сжимающий челюсть от переживаемых эмоций.
Каждый полёт, ровно каждый, это не только быстрое перемещение, но и ненулевой шанс умереть. И надо иметь мужество в этом признаться себе, а потом с этим фактом с достоинством жить. В моём случае сжав булки на жестком тоненьком покрытии кресла второго пилота.
Ветер в лицо.
Ветер в лицо способен создать воздушную яму и обрушить сразу на десять метров, особенно если самолёт идёт на большой скорости. Ветер в спину, вернее «в хвост» может этот самый хвост занести при посадке, а то и перевернуть хвостом вперёд, разметав машину по полю.
Боковой способен снести с полосы (тут нет проблемы, поле ровное) и может опрокинуть набок, к тому же он усложняет «касание», потому что при посадке касание это самый, как говорит Фёдор, — цимес, ведь если ударить весом даже нашей лёгкой машины о грунт одним колесом, то оно может и отвалиться. И тогда риски при посадке заиграют новыми красками.
Фёдор, который посоветовался разве что с собственным развесистым матом, сажал машину, принимая ветер в лоб, во фронт, благо поле во всех направлениях ровное и сравнительное чистое.
В какие-то моменты я придерживал руль и слегка помогал, но основная моя работа была — не паниковать и не мешать.
 
Касание вышло неожиданно мягким и плавным, словно ветер и природа в последний момент решили сжалиться, а может рука у Фёдора ловкая, да лёгкая.
Теперь мы мчали по полю и, хотя ветер ещё несколько раз порывался вырвать штурвал из рук, Фёдор только длинно и без повторений ругался, до меня долетали только весёло-азартные выражения вроде — «куда, мля!».
Скорость быстро снижалась, и мы благополучно стали на самой середине поля.
Мой первый пилот привстал с кресла, примерно, как атакующий кавалерист на седле, высматривающий врага.
Фёдор не дал двигателю и винтам совсем остановиться и чуть прибавляя тяги, потащил по земле (самолёт тоже умеет ездить) к дальнему краю к какой-то странной постройке, имеющей самый неприспособленный для жизни вид.
Это был громадный, сбитый из досок, покосившийся сарай без ворот, внутри которого свободно гулял ветер.
— Не ссать, пехота! — выдохнул Фёдор, ни к кому, впрочем, конкретно не обращаясь и погасил двигатель, после чего винты спустя некоторое количество поворотов послушно встали, провозглашая собой тишину степного вечера.
К нам от домика на смирной лошадке, явно никуда не торопясь, ехал местный, надо думать, это хозяин того дома, стоящего на краю поля.
— А почему лицом к ветру? — спросил я первого пилота, когда мы оба вылезли и встали, опёршись о крыло.
Я ожидал услышать что-то вроде что «машину надо чувствовать сердцем» или нечто такое же, хотя и понимал, что его лётный опыт был сравнительно невелик.
— Так поэтичнее, — возвышенно выдал Фёдор и закурил, стащив с себя шапку пилота, дав свободу длинным волосам.
Выдохнул. Любая успешная посадка, это хорошо.
При этом я привёз на грузовике ещё авиатоплива и в целом считал, что авиаотряд должен продолжать тренироваться, в том числе хотел бы и сам попробовать рулить при взлёте. Пока что хотя бы взлететь, без посадки.
Неторопливо подъехал конник, невысокий сухонький старик.
— Исэнмесез! Я Набихан, мне из города про вас сообщали.
— Аркадий.
— Фёдор.
— Ну, что, оставляйте в покое летучего коня, добро пожаловать в дом. Богатый ужин не обещаю, но чаем с казылыком угощу.
— Нее… — протянул Федор и потрогал фюзеляж. — Вы, как хотите, я своих буду ждать. И птицу стеречь.
— До середины ночи придётся ждать, — напомнил я ему.
— Ничего. Костерок разведу, самолёт закачу. Этот сарай пустует? — спросил он дедка, показав пальцем, хотя иных строений поблизости не было.
— Сарай? Он тут был до меня, — неопределённо ответил лжетатарин.
— Ладно, — я повернулся к Набихану, — Спасибо за приглашение, мы пока не станем Вас обременять. Вы свет в доме не гасите, чтобы мы вас могли найти, но пока и правда тут побудем.
Он понимающе кивнул и, не прощаясь, лениво прорысил в обратном направлении.
Фонарика не было, однако исследовав в лучах заходящего солнца сарай, мы пришли к выводу, что его использовали контрабандисты. Изнутри он был обшит дополнительным слоем досок, так что был прочнее, чем казался на первый взгляд. По левому краю дощатый пол, старый, но крепкий, а у дальней стены так вообще печка-буржуйка, какой-то местный её аналог.
— Закатим самолёт? Пока не стемнело? — предложил Фёдор и я согласился с его идеей. Несмотря на то, что авиация тут была только наша, я всё равно чувствовал себя неуютно, когда самолёт стоял без укрытия. Мало ли кто увидит, отмахивайся потом степняцкой шашкой.
Насколько мне известно, лёгкий самолёт весит что-то около пятисот-семисот килограмм.
Наша сборка, обшитая тонким слоем дюралюминия, скорее тяготеет к семистам. Но это меньше, чем обычный легковой автомобиль, несмотря на внушительный габарит. К тому же он очень легко катится на своих колёсных шасси.
Самолёт вольготно поместился в сарае, оставив много места для людей. И хотя ворот как таковых не было, Фёдор закрыл летательный аппарат лёгким покрывалом, которое хранилось в багажном отделении. Так было очевидно, что его не будет заметно во тьме сарая даже днём.