Единственный вдох

На первой странице посвящение: «Дирку. Как всегда».
Трудно представить мужчину в стоптанных носках, от которого разит виски, рядом с этой привлекательной молодой женщиной. Со слов Джексона Ева знала, как подкосила его отца смерть Линн. Она была главной в их семье, была солнышком, вокруг которого вращались трое мужчин.
– Моя мать, – вдруг говорит Сол.
Ева изумленно оборачивается. Он стоит в дверном проеме и пристально смотрит на нее. У Евы вспыхивают щеки.
– Она была очень красивой.
– Да, – соглашается Сол. – Была.
Ей хочется добавить что-то еще, но Сол уже уходит на кухню.
Он моет руки, вытирает полотенцем и начинает крупно нарезать перец чили, чеснок и кориандр.
Ева стоит, оперевшись о столешницу, предлагает помочь – дважды, – и на второй раз, просто чтобы занять ее, Сол поручает Еве сделать салат.
Он фарширует рыбу нарезанными травами и пряностями. Так странно – в этот дом давно не заглядывала женщина.
– Сегодня поймал? – спрашивает Ева.
– Ага, подводным ружьем. Австралийский лосось. Повезло, собрались косяком почти у берега.
Сол кладет каждую рыбину на большой кусок фольги, вспоминая, как кружили в воде рыбы, сверкая на солнце серебристыми хвостами. Он просто стоял на месте и смотрел. Порой Сол даже не нажимает на курок: ему нравится наблюдать, как они снуют в воде, как блестит чешуя.
– Лучше, чем ловить на удочку? – интересуется Ева, надрезая помидор.
– По крайней мере, так честно, – отвечает он. – Ловишь только то, что можешь съесть, и к тому же никакой наживки. А если вернешься с пустыми руками – что ж, значит, удача сегодня на стороне рыбы.
– В то утро, когда я только сюда приехала, ты нырял без ружья.
Сол кивает.
– Иногда просто плаваю под водой. Без всяких там аквалангов, задерживаю дыхание.
– Я видела про это передачу: люди ныряют на невероятную глубину, да?
– Некоторые да. Рекорд фридайвинга без утяжелителей и креплений – сто двадцать один метр.
– Не может быть! Какие же надо иметь легкие! Ты как-то замеряешь глубину?
Сол сбрызгивает рыбу маслом чили и выжимает сверху пару лаймов. Отдергивает палец, когда сок попадает на царапину.
– Нет, мне все равно. Приятно, что не надо возиться с баллоном или каким-то оборудованием. Да и увидеть так можно больше, рыбу обычно пугают пузырьки воздуха.
Ева выкладывает помидоры в салатницу, начинает резать латук.
– И что тут можно увидеть?
– Дайвинг на Уотлбуне – это совсем не как в тропиках. Тут и скаты, и рыбы-лопаты, и австралийские акулы, и морские драконы.
– Морские драконы?
– Они из семейства игловых – как морские коньки, только крупнее. – Сол ополаскивает и вытирает руки, достает хлеб и режет большими ломтями. – Уотлбун – одно из немногих мест, где их можно наблюдать.
– Джексон рассказывал, что любил бывать здесь в детстве.
Вот оно. Джексон.
Сол был у отца, когда узнал о случившемся. Дирк смотрел телевизор и пил пиво, как вдруг раздался звонок. Воздух будто наэлектризовался. Отец взял трубку и резко выпрямился. Слушал, открыв рот, но не сказал ни слова, просто позвал к телефону сына: далекий голос полицейского с английским акцентом сообщил о несчастном случае на рыбалке. Сол спросил, где все произошло, кто там был, нашли ли тело.
После он понял, что не задавал столько вопросов о брате последние несколько лет.
– Сол? – окликает его Ева.
Он замер с ножом для хлеба в руке.
– Пойду разожгу костер, – бормочет Сол, затем кладет нож на место, берет поднос с рыбой и, потупив взгляд, выходит из дома.
Они ужинают на террасе, любуясь небом, где подсвеченные розовым облака постепенно скрываются в сумерках. Сол почти все время молчит, а Ева, чувствуя легкую тошноту, едва притрагивается к рыбе.
Наконец она откладывает вилку и нож, затем натягивает свитер.
– Можем пойти в дом, – предлагает Сол.
– Не надо, здесь лучше.
Появляются первые звезды, и уже через полчаса все небо будет мерцать. В воздухе витает лимонный аромат – Сол зажег свечи. Вокруг тихо, слышно лишь, как плещутся волны и трещат сверчки.
 
– Когда я общалась с твоим отцом, – говорит Ева, взглянув на Сола, – он сказал, что больше не бывает на Уотлбуне. – Сол медленно кивает. – Это… из-за вашей мамы?
Оперевшись локтями о стол, он оглядывает залив.
– Мы развеяли прах с того мыса. Наверное, отцу до сих пор стыдно, что он больше здесь не появлялся.
– Жаль, у меня нет праха Джексона, – неожиданно для самой себя говорит Ева.
Сол переводит на нее взгляд.
– Просто… может, стало бы легче. – Ева двигает к себе свечу и проводит пальцем по теплому плавящемуся воску. – Как-то, через пару недель после смерти Джексона, я пошла на пляж, к тому месту, где все случилось. Было жутко холодно, песок покрылся инеем, но выглянуло солнце, и море казалось спокойным. Помню, я смотрела на море и поражалась его безмятежности, а ведь совсем недавно… – Она нервно сглатывает. – И тут я стала заходить в воду.
Сол не отрывает от нее взгляда.
– Знаю, звучит безумно, но я должна была понять, что ощущал Джексон. – Хотелось почувствовать, как тяжелеет намокшая одежда, как от холода сводит мышцы, как накрывают волны.
– Представить себя на его месте.
Ева кивает, надавливая на свечу ногтем.
– Тяжело, когда нет тела. – Она отковыривает комочек теплого воска и скатывает его между пальцами. – Но я рада, что приехала сюда, увидела, где Джексон вырос. Я столько не успела спросить у него. Мне так много нужно узнать.
Лишь два года она была рядом с Джексоном. Крохотную часть его тридцатилетней жизни. Положив руку на живот, Ева как никогда раньше чувствует, что должна разобраться в его прошлом.
В доме звонит телефон. Похоже, Сол рад, что появился повод выйти с террасы.
– Пап? – доносится его голос.
Откинувшись на стуле, Ева смотрит в небо. Вот бы Джексон был рядом, чтобы она могла рассказать ему о ребенке. В последнее время она многое узнала об одиночестве. Дело не в том, что ты далеко от дома или ни с кем не общаешься. Нет, это ощущение постоянно с тобой.
Сол долго не возвращается, и Ева начинает убирать со стола: кости от рыбы в фольгу, тарелки в стопку. Заносит все это в дом, но останавливается – разговор идет о ней.
Сол говорит по телефону в другой комнате. Ева замирает, прислушиваясь.
– Она приходила, как ты и сказал… Ага, в четверг. – Сол тяжело вздыхает, ходит взад-вперед. – Нет. Конечно, нет! – Ева напрягает слух. Шаги затихают. – Только в тот день… Нет, больше не видел.
Он попрощался с отцом, и Ева возвращается на террасу и ставит тарелки на стол. Сердце бешено стучит.
Сол тоже выходит из дома. Держа руки в карманах, он переминается с ноги на ногу.
– Мне надо кое-что подготовить на завтра.
– Тогда я лучше пойду, – резко отвечает Ева.
– Я провожу тебя, спуск крутой.
Не успела она возразить, что дойдет сама, как Сол достает из кармана фонарик. Он идет впереди и подсвечивает ей дорогу.
– Осторожно, некоторые ступеньки шатаются.
Становится прохладнее. Они спускаются молча и доходят до пляжа. Сол вдруг поворачивается к Еве. Вдалеке от света лимонных свечей темнота кажется всепоглощающей. Странно, что Сол соврал отцу. По телу пробегает дрожь.
Ева вспоминает слова Джексона: «Он предатель, ему нельзя доверять».
Вдруг становится обидно, что вечер закончился так скомкано. Хочется высказаться, но что-то заставляет Еву молчать.
Сол – единственное, что связывает Еву – и ее ребенка – с Джексоном. И связь эта тонкая, будто шелковая нить. Лишь бы не дать ей порваться.
Вернувшись в хижину, Ева плотно закрывает дверь и везде включает свет. Дергает за жалюзи – оттуда взлетает встревоженный мотылек и летит прямо на нее, задевает крыльями щеку.
Ева вздрагивает, обходит комнату. Одна, совсем одна. Пытается успокоиться и забыть об опустошающем одиночестве.
Глубоко вздохнув, она подходит к их с Джексоном фотографии с джазового фестиваля, подносит рамку к свету. Вот бы сейчас оказаться там, где светит солнце, играет музыка, где ее обнимает Джексон.