"Фантастика 2023-147. Книги 1-28 (СИ)
Костя лежал в носу каюка, перед ним гнулись спины двух гребцов, а третий из криве, седой, уже в возрасте, занимал место на корме, зорко поглядывая на пленника. Костин кинжал висел у него на поясе.
Гребцы работали веслами весь остаток ночи и выдохлись. Рубахи у них были мокрые, а движения уже обрели вялость.
– И чего вы так надрываетесь? – сказал Эваранди с насмешкой в голосе. – Все равно не удерете, наши вас найдут. Отрежут ваши глупые головы и насадят на колья.
Он говорил на северном языке, понятном викингам и немного русам. Костя не надеялся на взаимопонимание и больше налегал не на слова, а на эмоции, чтобы задеть побольнее тех, кто его пленил. А чем еще он мог ответить?
Получалось у него вполне прочувствованно – сидящий на корме дернулся. Видать, разумел неродную речь.
– Молчать! – прошипел он. – Из-за таких, как ты, погибли наши товарищи!
Эваранди едва не рассмеялся – седой выговаривал слова северного наречия с привычным для его слуха прибалтийским акцентом.
– Сдохли? – скривил он губы. – Так им и надо! Это не мы на вас подло напали, на спящих, а вы! Вот и получите, что причитается.
– Мне очень хочется убить тебя, – ощерился седой, – но я сдержусь. У Эйнара Пешехода это получится куда лучше! Вот уж где умелец! Ты скоро ознакомишься с его искусством причинять медленную смерть!
– Ах, вот оно что… – протянул Костя. – Так это меня надо наказать? Это я виноват в том, что вы вели себя как последние ничтожества? – Шипение в ответ. – А можно членораздельно? – хладнокровно спросил Эваранди. – Тебя как звать, шипун?
Костя словно заразился от викингов, подцепил их великолепную уверенность и презрение к смерти. Скорее всего, причиной его наглого поведения послужил стресс и бессонная ночь, но Плющ все равно наслаждался тем, что бросал вызов врагу.
– Я – Тормейсо из рода Оленя! – со смешной надменностью сказал седой.
– Вылитый олень! – ухмыльнулся Эваранди.
Тормейсо нахмурился, но ассоциация, известная Косте, никак не затронула старого криве.
Внезапно седой напрягся, он даже привстал и каркнул нечто повелительное гребцам. Те повиновались, стали загребать поживее, а Эваранди извернулся, выглядывая над бортом.
Впереди показался целый караван судов – кнорры и скейды были причалены к бревенчатым вымолам и покачивались на тихой воде. Народу на берегу было мало – рано еще, рассвет едва забрезжил над дальним лесом, зачерняя кроны.
Заря высветляла небо, прогоняя сумрак и гася последние звезды. Когда криве дотянули-таки каюк до стоянки, алый краешек солнца показался над курчавым дубняком.
Лодка глухо тюкнула по мосткам, и Тормейсо ловко выбрался на пристань, накинул канат на гладкий столб, отполированный швартовами.
– Кто такие? – пробасил голос, басистый и гулкий.
– Я – Тормейсо из рода Оленя, – с пафосом представился криве, – а это наш пленник. Он – один из тех, кто стал врагом Эйнару-ярлу.
Костя неторопливо сел, поднялся на ноги и выбрался на причал.
Бегство или сопротивление были бы сейчас делом абсолютно безнадежным. Все будет, но во благовремении.
Встречали криве два огромных викинга в полном боевом снаряжении. Поодаль, на просторной поляне, стояли шатры. Ближе к берегу серели бревенчатые срубы, крытые дерном. Низкая дверца одного из них отворилась, и наружу вышли несколько девушек.
Костя сразу узнал Эльвёр. Сердце его заколотилось, как сумасшедшее. Ага! Все-таки ты втюрился, Эваранди!
Дочь Освивра неприязненно оглядела криве, и тут ее взгляд пересекся с Костиным.
«Лишь бы не выдала себя…» – мелькнуло у Плюща.
Эльвёр быстро прижала ладони ко рту и щекам, чтобы не вскрикнуть, но глаза девушки засияли так, что куда там заре.
Костя незаметно улыбнулся дочери Освивра и подмигнул.
Дескать, все путем! Прорвемся.
Тут из шатра выбрался сам Эйнар Пешеход. Порты заправлены в сапоги с вычурными нашивками, рубаха шелковая. Красава.
Эваранди никогда не видел Эйнара, но все приметы сходились.
Слегка побритая горилла. Шварценеггер рядом с Эйнаром покажется задохликом.
Степенно приблизившись, ярл мельком глянул на Константина, перевел взгляд на Тормейсо.
– Ну? – буркнул он.
– Твоих врагов, о Эйнар, оказалось слишком много, – зажурчал криве. – Они перебили почти всех моих бойцов. Но одного из них мы захватили в плен!
Помрачневший Пешеход глянул в упор на Костю и усмехнулся:
– Так вот каков мой враг!
Плющ пожал плечами. Из шатров выходили все новые и новые воины, купцы, слуги, и неожиданно Костя узнал в одном из них давнего, хоть и случайного, знакомца. И решил сыграть на этом.
– О чем ты, ярл? – спокойно спросил Плющ. – Да я тебя вижу впервые в жизни! Зачем мне враждовать с тобой?
– Ты из отряда Хродгейра Кривого?
– Ну да. А разве это преступление? Мне платят, я служу. Раньше я ходил на драккаре Гунульфа-С-Красным-Щитом… О-о! Да вот же Одд Бирюк! Мы с ним тягали одно весло!
Эйнар всем туловищем развернулся к толпе воинов.
– Это правда? Ты его знаешь, Бирюк?
– Знаю, ярл, – проворчал Одд, – это Эваранди, и он говорит правду. Только после гибели Гунульфа-сэконунга я прибился к Харальду, а другие остались в Сокнхейде. Хёгни Рыжий Змей жив?
– Жив-здоров, – усмехнулся Костя. – Хьельд-конунг сделал его кормщиком длинного корабля.
Разобравшись, Пешеход сделал небрежный жест в сторону криве: проваливайте, мол. Тормейсо, униженно кланяясь, отступил к вымолу, досадуя, что награда ему не светит, но тут раздался недовольный голос Кости:
– Эй! Ты куда, великий воин, победитель хворых старушек и укротитель котят? Верни мой нож!
Викинги загоготали в голос. Обращение с криве, которых они презирали, как и всяких пособников-холуев, им понравилось, да и поведение Эваранди импонировало этим головорезам.
Мало этому «врагу», что его живым оставили, так он еще что-то требует!
Тормейсо побледнел, сжал кулаки, но под упорным взглядом Эйнара увял и швырнул ножны с кинжалом к ногам Плюща. Пешеход поднял их, уже не обращая внимания на криве, и внимательно разглядел кинжал.
Костя похолодел и едва не замычал от отчаяния. Господи, какой же он дурак! Идиот просто! Опасения его тотчас же подтвердились.
– По-моему, – пробасил Эйнар, – этот кинжал принадлежал Вагбранду Весельчаку. Ты его украл, Эваранди?
Костя вскинул голову:
– Я снял его с убитого мною воина, ярл, – отчеканил он.
Пешеход хмыкнул:
– А какие уши были у этого воина?
Эваранди нахмурился:
– У него не было мочек.
Викинги закивали – да, мол, опознание произошло.
Пешеход покачал кинжал в громадной лапище и пророкотал:
– Повернись спиной, Эваранди.
Костя повернулся, чуя, как в животе бабочки порхают. Щас как всадит клинок…
Лезвие кинжала скользнуло ниже, одним махом перерезая веревки, которыми были стянуты Костины руки.
– Держи, – сказал Эйнар, протягивая Плющу кинжал в ножнах. – Весельчак был нелучшим воином и слишком жадным, чтобы стать настоящим другом. Не думаю, что кто-нибудь вызовет тебя на поединок, чтобы отомстить за смерть Вагбранда. Ступай на во-он тот кнорр, Эваранди. Прошлой ночью у нас пропал один из гребцов. Займешь его место.
– Да, ярл, – сказал Костя и повесил кинжал на пояс.
* * *Это было сущим мучением – он тягал весло, сидя спиною к Эльвёр. Девушка находилась совсем рядом, в компании товарок по несчастью. Если бы Костя обернулся, то смог бы дотянуться до ее плеча. Нельзя!
Ни в коем случае нельзя дать понять, что они с Эльвёр знают друг друга. Это сразу вызовет подозрения.
Да тут и так все подозрительно! Почему Эйнар не отыгрался на нем? Ладно, допустим, он великодушен, хотя натравил же этих долбаных криве на экипаж «Рататоска»!
А почему Пешеход оставил его при себе? Ну тут тоже можно найти простое объяснение – ярл лишился многих, так почему бы не восполнить потери? Тут понятие «свой-чужой» имеет немного иное значение, чем в его времени.