"Фантастика 2023-147. Книги 1-28 (СИ)
— Я? Оно мне надо? Ты, Виктор Эдуардович, её… или его, арестовывал, ты и должен был проверить.
— Упаси Господи! — испуганно перекрестился Филиппов. — Но погодите, в Бресте, в отделении милиции, она имела некоторый интерес к одному младшему сержанту.
— Это ничего не доказывает. У них там, на Западе, не всегда и разберёшь…. Тьфу!
— Но есть ещё мнение полковника Берии. Он утверждает, что это — женщина. Товарищ опытный, вряд ли ошибётся.
— Берия-младший? Лаврентий Павлович? — переспросил Годзилин.
— Он самый. Приходилось встречаться?
— Да, пару раз пересекался у полковника Белобородова. Вот же человечище!
— Кто?
— Оба, — генерал-майор подошёл к разгромленному сейфу и, позвенев там, достал бутылку, запечатанную сургучом. — Ты как, на троих не откажешься?
— Он не употребляет, — Виктор Эдуардович мотнул головой в сторону кожаного дивана, на котором вольготно раскинулся Такс, положив голову на боковой валик.
— Ему и не предлагаю, обойдётся по малолетству, — ответил Годзилин, чем вызвал недовольное рычание. — Ты майор, я — генерал-майор. Как раз три звания, если моё надвое разделить. Так наливать?
— Конечно, — Филиппов принял стакан, по привычке всё ещё называемый маленковским. — За что будем пить?
— Давай за искоренение пьянства в славных рядах Рабоче-крестьянской Красной Армии. Да не напрягайся ты так!
— Я и не напрягаюсь. Только не пойму, как этот тост соответствует текущему моменту.
— Нормально соответствует. Даже колеблется вместе с линией партии. Водка, употреблённая к месту и в меру — сильнейшее оружие в руках трудового народа против происков мирового империализма, троцкизма, и космополитизма. Ты как, относишь себя к трудовому народу?
Виктор Эдуардович мысленно перебрал всех предков до седьмого колена, среди которых попадались бояре, три князя, один из которых светлейший, четыре царских генерала, один митрополит, и родной отец, ушедший в отставку подполковником, и поспешил согласиться:
— Конечно, отношу. Даже, без ложной скромности, — практически пролетарий!
Такс с дивана беззвучно смеялся, оскалив зубы и высунув язык. Ага, видели мы таких пролетариев, которые за обедом пользуются ножом и вилкой и, даже в одиночестве, сморкаются в носовой платок, стесняясь утереться рукавом.
— Чего это с ним? — обратил внимание Годзилин. — Может голодный?
— Вряд ли, всю дорогу до Минска только и делал, что жрал. Даже сухой паёк для арестованной сожрал. Представляете — банки с тушёнкой разгрыз.
— Уважаю! У меня на родине волки такие же — в голодный год лом перекусывают.
Услышав про волков, охотник на полярных медведей оживился. Ну это же другое дело! А то жизнь в последнее время стала скучна и однообразна до безобразия. Ни тебе подраться с достойным противником, ни поохотиться на соответствующую дичь. Мелкие развлечения, они не считаются. Разве может вид горящего вокзала в захолустном городке уменьшить собачью тоску по хозяину? А его всё нет и нет…. И что это значит? А это значит — самому искать надо. А где? Ну, так и коту понятно — там, где опасность. Любимый хозяин всегда на посту! Так-так…, что у нас насчёт опасности? Точно — там, где волки, перекусывающие ломы. Майор, что, не слышишь? Поехали!
— Нет, он определённо голодный, — решил генерал. — Может его колбасой накормить?
Пёс скривил рожу и фыркнул с отвращением.
— Понимаю, — кивнул Годзилин. — Я бы сейчас тоже… глухаря, запеченного в печке…. Кабаний окорок…. Или стерлядочки…. Слушай, майор, а приезжай ко мне зимой. Как раз в отпуске буду. В баньке попаримся, водочки попьём. Могу на экскурсию в лагерь свозить, не в пионерский.
— А Вы откуда родом, Алексей Геннадьевич?
— Вяцкой я. Через два дома от Александра Грина родился. Читал про алые паруса? Ну, так приедешь, чо?
— А чего, можно, — майор посмотрел на Такса. — Охотничья собака у нас есть. Только бы до зимы от этой фрау избавиться.
— Гуманист ты, Виктор Эдуардович, несмотря на пролетарское происхождение. Давай ей прямо сейчас вышку оформим? И десять лет поражения в правах.
— Это как?
— Не обращай внимания, стандартная формулировка. Одного не могу понять — чего ты с неё возишься?
— Знаете, товарищ генерал-майор…
Годзилин поставил под обломки стола незаметно опустевшую за разговором бутылку и поправил:
— Знаешь…. Совместно выпитая водка для приличных людей вполне заменяет пуд соли.
— Хорошо. Понимаешь, Алексей Геннадьевич, что-то рука не поднимается, вот так-то вот…. Думаешь, не хочется стрельнуть ей в затылок, предварительно намазав лоб зелёнкой? Ещё как хочется. Но держит какая-то хрень внутри. А что, и сам не знаю.
— Да правильно, Витя. И у меня такое бывает. Значит, не зачерствели мы с тобой, душами не загрубели. А вот когда перестанем чувствовать такое — гнать нас нужно из органов. А лучше расстрелять. Ладно, не будем больше об этом. А с фрау твоей можно поступить иначе.
— Как?
— Соберём сейчас Особое Совещание, выпьем…, в смысле — обсудим, и дадим десять лет без права переписки. И, по традиции, червонец намордника в зубы. Вот только извини, но этапов в ближайшее время нет, и не предвидится. Как, сам её на лесоповал повезёшь, или оставишь у нас дожидаться?
— Оставлю, — согласился Филиппов под протестующий рык Такса. — Мне же ещё в Париж срочно нужно.
— Лаврентию Павловичу привет передавай.
— Обязательно.
— Ну что, на посошок?
Камера, нет, не одиночка благословенной гарнизонной гауптвахты, а общая, расположенная этажом выше, встретила фрау фон Вилкас насторожённо и озлобленно. И так набили под завязку, одиннадцать человек на десять посадочных мест, а тут ещё вталкивают что-то громадных размеров, пыхтящее как кит на мели, да ещё и кричащее на малопонятном языке.
Удар прикладом по самой нижней части спины не возымел должного действия, а потому был продублирован сапогом в то же место, что придало арестованной ускорение. Быстро перебирая ногами, с гордостью несущими её пышное тело, она была остановлена в стремительном беге только ближайшей шконкой, на которую и рухнула, придавив худощавого юнца с печально-интеллигентным лицом.
Когда сердобольные сокамерники общими усилиями спихнули валькирию на пол, юноша открыл совсем было закатившиеся глаза, и прошептал еле слышно:
— Простите, мадам. Вам, наверное, было слишком жёстко и неудобно? И как Вы попали в мужскую камеру?
Фрау, не поднимаясь, растроганно всхлипнула:
— О, майн херц, Ви поиметь чуткое сердце. Этот грубый как пферд зольдатен нихт заглядывать…, разглядывать женщина. Ви есть смрадных дух….
— Какой, простите?
— Не понимайт? Я есть плохо владеть и шлифовать русски базар. Ви поиметь состраданием мою дуду! Будем брудершафт? Зовите меня просто Магда-Хелена-Августа-Артурина-Таис. А ты? Как у вас гофорятт? Обзовись, козьоль?
Юноша ещё больше засмущался, потупился, и скромно признался:
— Меня зовут Саша. Саша Исайевич. Это фамилия такая. А на самом деле я поэт тамбовской школы. У меня даже чётки есть.
— Вас?
— Ну зачем же там официально? Мы, кажется, перешли на "ты"?
— Что есть чётки?
— Вот! — Поэт гордо вытащил из кармана нечто похожее на бусы. — Это мне литовские полицейские, пусть земля им будет пухом, из хлеба вылепили. Я их перебираю для лучшего запоминания стихов. Красная бусинка — ямб, чёрная — хорей. Кубики обращают внимание на безударные гласные в окончании слов, а пирамидки — напоминают правописание чк-чн без мягкого знака. Всё очень просто, не правда ли? Могу дать потрогать. О, мадам, не стоит краснеть и смущаться, я имел ввиду только чётки.
Фрау фон Вилкас осторожно взяла в руки зашифрованную поэзию и зачарованно вдохнула аромат высокого искусства. Пахло чёрствым хлебом. Едой….
— И какого хрена её засунули в эту камеру? — генерал-майор Годзилин по причине слишком раннего утра пребывал не в лучшем расположении духа. — Майор Филиппов уже уехал?