"Фантастика 2025-105". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

— Приказ по станции Московской скорой помощи. В связи с гибелью заведующего второй подстанцией Винокурова назначить исполнять обязанности врача Лебедева Никиту Егоровича…
Ну и всё, поговорили, разошлись. Не думаю, что улов получится очень большим, но моя совесть будет чувствовать себя спокойнее. Может, хоть один из сотрудников благодаря этому не пострадает. Пусть лучше борются за счастье народное на своем посту.
  
Я сел рядом с Моровским, подождать, когда все выйдут. Мне как бы спешить некуда, а им работать. Заговорили о Лебедеве, других врачах первого призыва, с которыми начинали всё это. Конюха, мнущего в руках картуз, я заметил поздно. Он остался один, стоял у двери, явно ожидая, когда мы освободимся.
— Вы что-то хотели? Говорите, не стесняйтесь, — я встал и шагнул к нему навстречу.
— Тут такое дело… Вы не серчайте, барин, вот вы сказали про книжечки…
— Зовут вас как?
— Так Васькой, конюхом мы тут…
Несчастный картуз претерпевал массу метаморфоз в его руках. Волнуется.
— Смелее, Василий, не стесняйтесь.
— Так приходил Емелька, по весне еще, аккурат на Чистый четверг, схоронить кой-чего… Я и не смотрел…
— Заплатил? — спросил подошедший Моровский.
— Ну поднес шкалик, как без этого, — смутился конюх. — А потом забрал, другое принес…
— Чем кончилось? — не выдержал я барахтанья в междометиях и мычании.
— Так лежат у меня книжечки, — выдохнул Василий.
— Неси сюда, — скомандовал я. — Не бойся, наказывать не будем.
Через пару минут я смотрел на то, как конюх разворачивает рогожку, в которую была замотана картонная коробка. Нам в таких лекарства привозят, обычная, серовато-коричневая.
Да уж, Емельян на революции женился крепко и всерьез. Листовочки, две пачки, с агитками на уровне «прокламации для чайников, вводный курс», уже мелькавшая у жандармов брошюрка Ульянова про друзей народа, только вторая серия. Я взял, полистал. Да уж, полемика — на уровне розничных торговок жареными семенами подсолнечника однолетнего. Не блистал самый человечный человек в начале творческого пути, философией не заморачивался. И творения организации «Освобождение труда» в полном составе, разложенные как в мнемоническом приеме: Плеханов, Игнатов, Засулич, Дейч, Аксельрод. Попробуй не запомнить. Манифест компартии впридачу. Помню студенческий стишок — как у Маркса в жопе разорвалась клизма, ходит-бродит по Европе призрак коммунизма. Вот это про него.
— Отнести на задний двор и уничтожить, — сказал я, бросив назад в коробку третий том сборника «Социал-демократ». — Даже на растопку ничего не оставлять.
К сжиганию книг я отношусь плохо. Нехорошо это. И не так уж и важно, жгут ли Томаса Манна со Стефаном Цвейгом, или Владимира Сорокина с Баяном Ширяевым. Но тут… Эта коробка может принести кучу неприятностей как отдельному конюху, за символическую плату хранившему макулатуру, так и всей скорой. Да и не книги это, агитки. Примерно как газеты, только сброшюрованные. Придется, конечно, муки совести коньяком заливать, но ничего, если для дела надо, я и это стерплю.
* * *
Мне бы из Москвы уехать, чтобы выпутаться из этого фатального водоворота глупых несуразностей, но машина запущена: тут и с геральдической палатой завершить надо, и документы второй день обещают через час подготовить. Сижу, жду, никого не трогаю, после тренировки медитирую. Спрашиваю совета у Вселенной. Ли Хуан намекнул, что если правильно сформулировать запрос — ответ обязательно будет.
Что у нас в планах? Первоочередные задачи? Пенициллин, конечно. Очистка и контроль. Повторные испытания, с более тщательным подбором. Вот зачем включили в исследование умирающего больного? На самом деле, сам виноват. Пустил на самотек, не проинструктировал. Еще дополнительный аргумент за то, чтобы не работать с бухты-барахты, наскоком. Один раз с серой прокатило, так там же просто всё как зубило, испортить невозможно. Ладно, со стрептоцидом тоже. Вот и поверил в необычайную удачливость, мол, неприятности, это не про нас, все взлетает ракетой.
И вдруг — какой-то разговор у входной двери. Первый участник — Вовка, бухтит что-то. В ответ слышу — женский голос, мол, доложи. Меня желает видеть Виктория Августовна. И нет сил в природе, которые ее остановят.
Госпожа Талль ворвалась вихрем.
— Женя, здравствуй! — ворвалась она в кабинет. — Скажи уже своей прислуге, чтобы меня не задерживали! Я так переживала!
— С чем пожаловала? — я встал, аккуратно пожал ей руку, так, самые кончики пальцев. Приличия надо соблюдать.
— Ну как же! Я, как только узнала, сразу к тебе! Мы на пленэр выезжали, пейзажи фотографировать, только приехали, я даже переодеться не успела, сразу сюда! Ах, Женя, что тебе пришлось пережить!
— Спасибо, что помнишь и переживаешь. Кажется, все разрешилось.
— Все, да не все.
И дальше госпожа Талль мне выдала такое — хоть стой, хоть падай. Пока я катался по Тамбовам и пел «Таганку — вокруг родные лица» в тюрьме, мамаша Вики встречалась с Феррейном.
— Он хочет выкупить нашу долю в «Русском медике».
Я мысленно перекрестился. Вот вышел бы на биржу, как мне предлагали некоторые, атаку на компанию вряд ли бы не удалось бы отразить быстро и без потерь. Скупал бы тишком акции, а потом бац, конкурент в совете директоров.
— Сколько предлагает?
— Полтора миллиона золотом.
Я засмеялся. На дурачка работает — хочет купить успешный бизнес за полугодовую выручку. Но с этим господином надо что-то делать. Мало того, что шпиков вербует, так еще и долевым хочет стать.
— Донеси до маман следующее, — я порылся в сейфе, достал устав товарищества. — По нашей договоренности приоритетное право выкупа доли имеет директор предприятия. То есть я. Любая сделка в обход будет опротестована по суду.
Вика взяла устав, прочитала соответствующий пункт.
— Подготовился.
— А как же… — я тяжело вздохнул, поворошил бумаги на столе. — У тебя все?
— Почти. Вот, возьми, — Вика отстегнула от связки ключ. — Это от моей квартиры тут. Я съезжаю.
Губки надула, сейчас немного поднатужится, и слезу выдавит. Надеюсь, ума хватит не заламывать руки как в любительском спектакле и не призывать вспомнить, как мы с ней и всякое прочее.
— Куда, если не секрет?
— Купила квартиру на Остоженке, в доме Трамбецкой. Будешь рядом, заходи.
Вика достала из ридикюля платок, промокнула край глаза. Боже, как я не люблю такие разговоры! Начнешь расспрашивать — получишь истерику. Я присмотрелся к девушке.
Уважаю. Плакать все-таки не начала. И губы дуть перестала почти сразу.
Пауза затянулась. Мне бы, как гостеприимному хозяину, чай предложить, но я молчал, глядя на лежащий передо мной ключ, будто эта железяка что-то могла значить. Ну да, символы мы любим, есть такое.
Ситуацию разрешил слуга. Вовка постучал по косяку, будто дверь была закрытой, и сообщил:
— Барин, там вас внизу человек дожидается. Вона, карточку передал.
— Ну так давай ее сюда.
На визитке было написано «Гюйгенс Андрей Михайлович, подполковник по артиллерии в отставке», а ниже от руки добавление «ОКЖ». От Зубатова человек? И целый подпол? Надеюсь, не делопроизводством заведовал.
— Так что ответить? — нетерпеливо спросил Вовка.
Необученный персонал, что сделаешь. Другого нет. Голова еще не варит, должен понять, что работает на меня, а не на ожидающего. Может, я его специально помурыжить хочу?
— Проси, — ответил я, пряча визитку вместе с ключом в ящик стола. — Всё, Вика, извини, работать надо. Сейчас провожу тебя.
— Не надо, я и сама найду куда выйти, — она вскочила, зачем-то проверяя застежку ридикюля, и поспешила к двери. В глазах все-таки появились слезы.
  
* * *
Отставной подполковник ОКЖ пришел быстро. Бегом что ли бежал по лестнице? Внешне — совсем непривлекательный. Костюм гражданский, хоть и не из магазина готового платья, но на первый взгляд простенький, ничего особенного. А дальше всё среднее — рост, телосложение, растительность на голове, усы. Вопреки фамилии, ничего западноевропейского, типичный русак, нос картошкой. Но взгляд умный, с хитринкой.