Стремнина

И Морошка заторопился на берег…
Но не успел он спуститься в лодку, матросы сообщили, что от берега к земснаряду идет моторка изыскателей. У Морошки запылало в груди, пока он перебегал на другой борт земснаряда. Едва молодой изыскатель, сидевший за рулем, подвернул моторку к лесенке, свисающей до воды, Арсений выкрикнул:
— Говори!
— Батю поймали, — вздрагивая, ответил паренек.
— Жив?
— Руки повредило.
— У-у!..
— А больше никого.
— Ищут?
— Вышли на лодках. Да где тут поймать! Вон какая чертова бырь! Садись скорее…
Едва оттолкнулись от земснаряда, молодой изыскатель, выкрикивая, повел рассказ:
— Как ударит перед глазами! Как подбросит! И дымище, дымище… — Паренька здорово трясло — или оттого, что все на нем, кроме надетого уже после взрыва ватника, было мокрым, или все еще от недавно пережитого ужаса. — И сейчас не пойму, как уцелели. Только она и спасла.
Проще простого было понять, что речь идет об Обманке, но Морошке почему-то захотелось переспросить:
— Кто?
— Да техник-то наш, Зуева, — живо ответил паренек. — Как она усидела за рулем, как успела увернуться от взрыва — понять невозможно. А вот увернулась, да и лодку не опрокинула! Ловко сработала! Будто углядела, что со дна уже рвет. Всех нас облило, как из ведра, у лодки вон край борта камнем отшибло, а все-таки спаслись мы от смерти!
— Батю-то как же? — спросил Морошка.
— А так и нашли… — У паренька сильно дрожали колени, и он, вероятно, стеснялся прораба, который тоже ведь был в мокрой одежде, но владел собой. — Остались мы целы, она опять как крутанет — и прямо в дымище! А когда выскочили, где посветлее, тут его сразу и нашли. Опоздай мы немного, и утоп бы наш батя, точно говорю!
Смотря себе под ноги, паренек вдруг добавил смущенно:
— Она о вас убивается.
У Морошки защипало в горле, он покашлял, прикрывая рот ладонью, и сделал вид, что не расслышал последних слов паренька. Едва разжав скулы, опять спросил о Демиде Назарыче:
— В памяти он?
— Рассуждает…
От толпы, что окружала плиту, отделилась одна фигура в лыжном костюме и кепке. Паренек воскликнул:
— Вон она увидала!
Он открыто восхищался храброй геодезисткой.
Слезы текли по лицу Обманки. Никого не стесняясь, она бросилась к Морошке, едва тот ступил на берег, прижалась к его груди. Да и Морошка, никого не стесняясь, гладил ее плечо и не отстранял столько времени, сколько ей самой потребовалось, чтобы приутихнуть.
— Ты весь мокрый, ты простудишься, — заговорила она, услышав, что сзади подходят парни. — Сейчас же переоденься!
Она была и жалкой и счастливой. Бледное, измученное ее лицо без ярко накрашенных губ казалось совсем обычным, невыразительным, мокрые космы, выбившиеся из-под кепки, облепляли лоб и уши, поношенный зеленый лыжный костюм, вероятно взятый у кого-то из парней, делал ее неуклюжей, а уж изношенные кирзовые сапоги любому человеку могли придать самый дурной вид. Но ее чудесные зеленые глаза, залитые слезами, были, несмотря ни на что, счастливы, очень счастливы.
— Испугалась? — спросил ее Морошка.
— Очень, — ответила она тоже тихо, словно между ними шел совершенно секретный разговор. — И сейчас еще все во мне мертво.
— Как батя?
— Идем скорее, — спохватилась Обманка. — Он тебя ждет. Никак не хотел верить, что ты погиб.
Парни, стоявшие позади, молча расступились, и Морошка, оскальзываясь на гальке, быстро направился к плите.
На пути, как из-под земли, вынырнул горный инспектор Волохов. В его глазах таился ужас, — вероятно, Волохов отчетливо понимал, что после такой большой аварии, да еще случившейся в его присутствии, ему несдобровать. Волохов уцепился за руки Морошки так, как цепляются зверьки-подранки, и залопотал взахлеб:
— Неужели он погиб? Неужели?
— Да вы не волнуйтесь, — ответил Морошка, спокойно, но властно высвобождая руки. — Он на земснаряде. Обсушивается и спирт глушит.
— Глушит? Почему глушит? Ах, да… — Едва-то едва дошло до него знакомое слово, он опомнился, но, перед тем как уступить путь Морошке, проговорил нервно, захлебчиво: — Я сейчас же к нему, сейчас же! — Получилось так, будто он торопится выполнить пожелание самого Морошки. — Как это ужасно! Как ужасно! Такой случай…
 
— Идите, вон лодка, — указал ему Кисляев.
На плите, на ватном матрасе и нескольких подушках, с высоко приподнятой головой лицом к реке лежал Демид Назарыч. Под одеялами, натянутыми до подбородка старика в седой колючке, угадывались забинтованные руки. Голова его — будто в чалме. Рот слегка приоткрыт, губы бескровны и неподвижны, а глаза — не острые, как всегда, а мягкие, добрые, спокойные, но немного усталые, как у мудрых людей перед сном.
Хотелось Морошке, ой как хотелось броситься к бате! Но он остановился, немного не дойдя до плиты, — так, чтобы Демиду Назарычу удобно было смотреть в его лицо.
— Батя! — простонал Морошка, и у него потекли слезы. — Ах, батя, батя…
Глаза у Демида Назарыча ожили, взгляд стал острее и даже слегка построжел, — вот так он смотрел, бывало, на охоте, перед выстрелом. Арсений понял, что старик в полном сознании и что ему не нравится его слабость.
— Я заряд хотел сбросить, — заговорил Демид Назарыч, с трудом шевеля губами, вроде бы извиняясь за свою нерасторопность и одновременно стараясь уточнить причину своей беды.
— Ты, батя, себя не вини, — сказал на это Морошка. — Виноватого я знаю.
— Знамо, он, Родыга, — выговорил Демид Назарыч.
— Я и сам сейчас так думал, — признался Морошка. — А зря: виноват-то, пожалуй, только я один. Прости, батя! Откажись я возиться с его снарядом наотрез — и не быть бы этой беде. Твердости не хватило.
Демид Назарыч слегка прикрыл глаза, вслушиваясь в покаянные слова прораба, и промолчал, словно бы от слабости, но сердцу Арсения было дорого это мудрое молчание старика. Потом он открыл глаза и поглядел на Морошку долгим и добрым взглядом. Он хотел, чтобы сегодняшний случай остался для Морошки зарубкой на всю жизнь.
Арсений согласно кивнул, принимая его совет. Теперь Морошке не терпелось узнать от самого Демида Назарыча, что с его руками, но он не решался заговорить. Демид Назарыч догадался, что мучает Морошку, и сообщил спокойно, с надеждой, что и прораб встретит его сообщение достойным образом:
— Правую отрежут… — Уловив еще что-то во взгляде Морошки, добавил: — Может, и по локоть.
— Больно? — спросил Арсений.
— Не… — ответил Демид Назарыч. — Только горит все время. Вроде я ее в огонь сунул и держу…
— А голова?
— Как с медовухи.
— Потерпи, батя, сейчас отправим в Железново, — Арсений обернулся к толпе рабочих. — Где теплоход?
— Сейчас подойдет, — ответил Кисляев. — Ловит самосброс.
— Ты о себе подумай, — сказал Демид Назарыч тоном, в каком слышались отзвуки его прежней милой строгости. — Гляди, мокрый весь. Переоденься, а то остынешь. Ты этим не шути.
— Схожу, батя, — быстро согласился Арсений.
— Потом… дело есть.
— Какое тут еще дело?
— Самое главное…
Это было загадкой для Морошки. Он постоял в раздумье, но так и не разгадав ее, направился к прорабской.
Вернулся Арсений в потрепанной штормовой куртке на искусственном меху, в беличьей шапке-ушанке и в кирзовых, сильно ободранных сапогах. Увидев его в знакомой охотничьей одежде, Демид Назарыч вспомнил, как они прошлой осенью много раз бродили с ружьями по тайге.
— Да, опять осень, — проговорил Демид Назарыч заметно слабеющим голосом, но еще довольно выразительно. — Скоро таймень вовсю начнет хватать, хариус покатится по Медвежьей…
И гадать нечего: ему было больно и горько расставаться с тайгой, да еще, скорее всего, навсегда. Арсений осторожно поправил под его головой подушки и попытался как мог утешить старика:
— Скоро и мы уйдем отсюда.
— Да, скоро, — согласился Демид Назарыч и попросил: — Водицы бы…
Подошла Обманка и напоила старика с ложечки речной водой, и тут кто-то из рабочих сообщил: