Стремнина

— Не поверит, — ответил Белявский.
— Где они у тебя оставались?
— А вон, в ящике стола.
Мерцалов подошел к столу, быстро выдернул и обшарил ящик…
— Их украли, а ты ничего и не знал, вернулся и лег спать. — Он уже прятал свечи в карман своей заморской куртки. — Ключи были у Сысоевны. Да они от всех кают одинаковы.
— Все равно не поверит! — чуть не крикнул Белявский, страдая оттого, что против своей воли становится соучастником преступного замысла. — И потом, вас поймают, и все станет известно.
— Плохо нас знаешь, — ответил Мерцалов. — Мы своих не продаем.
Из груди Белявского вырвался стон:
— И зачем вы это затеяли?
— Не страдай. Спи.
Не прощаясь, Мерцалов вышел из каюты. И тогда Белявский подумал, что страдать действительно нечего: пока Мерцалова поймают, пройдет несколько дней, но ни его, Белявского, ни Гели уже не будет на Буйной. Они будут далеко-далеко отсюда, так что пусть Мерцалов несет эти проклятые свечи.
 VI 
На рассвете, когда и горы и река были густо затуманены, Арсений обнаружил, что моторная лодка, на которой раньше ходил Белявский, исчезла со своего места. «Погнались за плавлавкой, — приуныл Морошка. — Нагонят. Она теперь в Погорюе. Значит, все-таки не миновать гужовки».
Встревоженный Морошка поднялся на брандвахту и тронул дверь каюты, где весь вечер гремели песни. Дверь, как он и ожидал, оказалась незапертой на крюк. Но тут же Арсению пришлось в недоумении замереть на пороге: укутавшись одеялами, нагулявшаяся вольница спала крепким зоревым сном. Пожав плечами, Арсений отступил назад и прикрыл дверь. «Кто же тогда?» — начал он гадать, вышагивая вдоль борта брандвахты и поглядывая на занавешенные окна. Обойдя корму, он вышел на правый борт, обращенный к берегу, постучал в одно окно. Немедленно послышался скрип сетки железной кровати и шлепанье босых ног. Выглянув из двери в одной майке и трусах, Сергей Кисляев задвигал кустистыми выгоревшими бровями и поторопил:
— Скорее, не гляди так…
— Вы когда легли? — спросил Арсений.
— Да уж под утро, — ответил Кисляев. — Все ходили по берегу, поглядывали. Все тихо было. Забуянили двое с земснаряда, так мы их живо эвакуировали… Ну, а как зарядил дождь — разошлись по каютам. И завалились спать, конечно. А что произошло?
— Лодку проспали.
— Угнали?! Но как же без свечей?
— Умеючи все можно.
— Это они, гады, угнали. За спиртом. Все-таки угнали! — загорячился Кисляев. — Значит, как только мы под утро уснули… Обожди, но где же они достали свечи?
— Они спят, как младенцы, — вздохнув, сообщил Морошка.
— Спят?! А кто же тогда? Может, матросы с земснаряда? Но зачем им чужую лодку брать? Рисково. Можно получить по шее.
— Оденься, сходим к Вареньке, — предложил Арсений. — Может, она что-нибудь знает…
И хотя Кисляев был очень озадачен случившимся, он по привычке, установившейся в кругу однополчан, не смог, раз выдался случай, удержаться от шутки:
— Боишься один ходить по женским каютам, да еще на зорьке? Со свидетелем надо?
— У тебя не язык, а ботало.
— Тяжела ты, шапка Мономаха!
— Что-то веселый ты нынче, а? Может, угостили? А ну, дыхни…
Они постучали в дверь каюты, где жила Варенька. Никакого отклика, хотя известно было, что повариха спит чутко, как белка, и всегда по первому зову бросается к двери. Тишина в ее каюте показалась странной, и Морошка вполголоса позвал:
— Варенька!
— Зови погромче, — посоветовал Кисляев. — Пригульнула, должно быть, ночью, вот и дрыхнет.
Но Морошка толкнул дверь молча.
— И не закрылась, — смеясь, сказал Кисляев.
Переступив порог, Арсений не сразу поверил своим глазам: каюта Вареньки была совершенно пустой — ни самой поварихи, ни ее вещей, ни той горы консервов, что она закупила в плавлавке.
— С шиком собрались, — едва переведя дух, проговорил Морошка. — На материк задумали махнуть, однако.
— Но кто же? Кто? — выкрикнул Кисляев. — Если те спят, то и не знаю, на кого еще подумать? Пошли по каютам!
Подняли всех рабочих, живущих на брандвахте. Все были на месте. И никто не слышал ночью никакого шума.
 
— Давай тех разбудим, — предложил Кисляев.
Зайдя в каюту, где жили Мерцалов и его приятели, Кисляев направился к ближайшей койке и сорвал со спящего одеяло.
— Вот те на! — крикнул он и бросился стаскивать одеяла с других кроватей. — Ты гляди-ка, гляди!
На кроватях в самых невероятных позах спали пьяным мертвецким сном трое матросов с земснаряда, попавшие в каюту вольницы через минуту после того, как ухватили по бутылке спирта.
— Потеха, — без всякого восторга выговорил Морошка. — Как в кино.
Матросы смутно помнили, как они оказались в гостях на брандвахте, и плохо соображали, что произошло. Им дали по кружке холодной воды. Слегка опохмелясь, они начали растирать ладонями помятые лица, продирать глаза и оглядываться более осмысленно.
— Чего вы… ни свет ни заря?
— А где эти… москвичи-то?
Арсений Морошка успел уже оглядеть всю каюту — никаких вещей, принадлежавших беглецам, в ней не было. Тоже отведав холодной водицы, он спросил матросов:
— У вас где деньги-то?
Медлительно, все еще борясь с сонливостью, матросы начали ощупывать, а потом и выворачивать карманы.
— Точно, — отметил Кисляев.
Рабочие, собравшиеся толпою у дверей, заговорили со смехом:
— Выворачивайте получше, авось на самом дне…
— Плакали ваши денежки!
— Зато погуляли…
— А вы погодите смеяться, — остановил их Морошка. — Осмотрите-ка лучше свои карманы да вещички.
Через минуту в соседней каюте раздались крики. Морошка и Кисляев бросились туда. На своей кровати метался Славка Роговцев…
— Я их в рюкзак спрятал, понимаете? — выкрикивал он сквозь слезы. — А когда ходил с ребятами сторожить склад, их и украли. Рюкзак, вон он, на гвозде висел.
— Развесил тут! — попрекнул его Кисляев. — С собой надо было носить.
— А я думал?
— Вот и плохо…
— Мне домой надо, — всхлипывая, пояснил Славка. — А как я скажу, куда деньги дел? Писал, что зарабатываю хорошо. Значит, врал, да? Или продул дорогой?
— Обожди, не реви, — сказал ему Морошка и мягко и строго, как умел говорить только он один на Буйной. — Сколько у тебя было?
Арсений вытащил из внутреннего кармана куртки записную книжку, в которой хранил деньги на мелкие расходы, отсчитал пять новеньких, непомятых десяток и положил их на табурет у кровати Славки:
— Вот так-то, брат…
Не успел он оглянуться, а Сергей Кисляев уже отсчитал свой пай, равный прорабскому, а за ним вытащили кошельки и все однополчане.
— Ну, что вы, что вы! — запротестовал Славка, отмахиваясь рукой. — Я не возьму, не возьму…
— Ты не дури, — одернул его Кисляев. — Как ты не возьмешь? От своих-то друзей? И потом, кто виноват, что у тебя деньги украли? Мы. Только мы.
Прибежал с деньгами и Володя Полетаев, но Морошка, загораживая ему путь локтем, сказал:
— Тут хватит и без твоих. Как раз триста. А тебе деньги тоже нужны. Не богач. — И приказал Славке: — Бери деньги да иди ополосни лицо.
С минуту, облокотясь на перила, Арсений смотрел на зеленый, дымящийся речной поток, омывающий борт брандвахты. Вот и настал конец его мучениям. Но все-таки, конечно, непорядок, что они сбежали, не взяв расчета и угнав лодку, очень нужную для работы.
— Да где же они свечи достали? — заговорил опять Кисляев, вставший у перил рядом. — Не у Белявского, а?
— У него.
— Пойдем, разбудим!
— Один схожу, — ответил Морошка, не зная, какой может оказаться эта новая встреча с человеком, все еще стоявшим на его пути, и потому побаиваясь присутствия даже друзей…
Топот ног и голоса на брандвахте разбудили Бориса Белявского. Он вскочил, оделся и стал ждать прораба. Он был уверен, что тот заявится к нему непременно. Заслышав наконец-то шаги поблизости от каюты, Белявский приоткрыл дверь и, вроде бы не успев узнать, кто перед ним, спросил недовольным голосом: