Стремнина

Но у окна уже никого не было. «Опять ушел, варнак!» — подосадовал на сей раз Морошка и, присев на корточки, при ярком лунном свете пригляделся к кустарничку у обрыва. Минута мертвого покоя, но вот легонько качнулась вершинка березки, блеснув потревоженной листвой, и Морошка, торопясь, вскинул ружье…
Когда прокатился грохот выстрела, медведь стремглав, топоча, ломая кусты, бросился по-над обрывом и, по всей вероятности, скатился в овражек, по которому с ближней горы сходят вешние воды. «Разве наугад попадешь! — сказал себе Арсений. — Зря стрелял. Только нашумел. Люди поднимутся».
И верно, едва Морошка выбросил гильзу из ружья, от изб бакенщиков послышался голос бригадира поста Емельяна Горяева:
— Ты кого там, прораб?
— Да тут… медведь шатается, — не сразу, с неохотой ответил Арсений. — Спи, дядя Емельян!
Но Горяев все же направился к Морошке, и тому ничего не оставалось, как обождать бригадира. Подойдя, Горяев заговорил сонно, почесывая шею:
— У меня собака под крыльцом завизжала, а потом слышу — ты его гоняешь тут… — Его одолевала зевота. — А неплохо бы отведать свежатины.
— Худо ли, — невесело согласился Морошка.
— Поглядеть бы надо, — посоветовал Горяев. — Может, подранил, а? Слыхать, ты ловко бьешь.
— Ушел. Наугад палил.
— Всяко бывает.
Той минутой рядом оказалась и Геля.
— У меня фонарик, — сказала она. — Пойдемте.
Арсений не мог прекословить Геле, хотя и был убежден, что хлопоты напрасны. Освещая путь фонариком, он повел Горяева и Гелю через кустарник у обрыва. За кустарничком была небольшая полянка, а там и овражек, заваленный камнями и заросший березнячком да густой травой.
— Ушел, — сказал Арсений, останавливаясь перед овражком.
— А неплохо бы… — опять пожалел Горяев.
И тут все трое услыхали стон, доносившийся из овражка, и все, леденея, поняли: стонал человек, а не зверь. Ухватившись обеими руками за Морошку, Геля в ужасе прошептала:
— Да это же он!
Бориса Белявского они нашли почти в самой теклине овражка, среди камней…
Пуля Морошки, к счастью, миновала Белявского, но, скатываясь в овраг, он не то вывихнул, не то сломал правую ногу в бедре и ободрал лицо о камни и ветки. Всем хватило хлопот, пока его сносили на берег. Отправляли его в Железново, едва рассвело, в лодке, уложив на матрасы.
Безвинность Морошки для всех, да и для самого Белявского была очевидной. И все-таки моторист поглядывал на прораба зверем, а на всех других, хлопотавших около него, покрикивал, не скрывая своей озлобленности. Когда взрывники принесли к лодке его вещи, он возмутился:
— Зачем? Кто вас просил?
Саша Дервоед возразил:
— А если не вернешься?
— Я? Не вернусь?
— Ну, а если нога сломана?
— Отрежут — на одной вернусь.
— Кому ты нужен, да еще на одной-то?
Борис Белявский страдальчески прикрыл дрожащие веки и спросил:
— Где она? Позовите.
— Не пойдет она…
— Пойдет!
К удивлению всех, Геля пришла и молча остановилась перед лодкой. Вглядевшись в ее лицо, Белявский вдруг застонал и отвернулся к реке.
— Прощай.
А когда Геля ушла, он сказал Саше Дервоеду, который должен был доставить его в Железново:
— Клади вещи.
 V 
Деревню Погорюй основали на высоком откосе, в излучине Ангары, люди из отважного племени землепроходцев, но не иначе как по великой нужде. Да и хлебнули здесь, знать, горя горького полной чашей, раз окрестили так свое поселение. Обживались погорюйцы очень медленно, топором да лопатой отвоевывая у тайги пядь за пядью. Хлебопашеством занимались в редкость, а больше бурлачили, поднимали купеческие суда через пороги и шиверы, очищали речное дно от камней, добывали красную рыбу да промышляли пушного зверя, каким издавна славится здешняя тайга. Многие годы деревня не значилась на картах Сибири, но все же настало время, и о ней заговорили даже в самом Петербурге. Сказывают, не раз вспоминал о ней царь-государь, когда бывал во гневе. «В Погорюй!» — кричал он, отправляя разных вольнодумцев и смутьянов на вечное поселение.
 
Перед войной деревня стала одной из приметных на Ангаре. Здешний колхоз имел крепкое, прибыльное хозяйство, вдоволь скота и хлеба. Но война здорово подкосила Погорюй. Большинство воинов-погорюйцев сложили свои головы на далеких полях сражений. А после войны много осиротевших и обездоленных семей, не в силах противостоять разрухе, побросали свои старожильческие подворья и кинулись вон с Ангары. Все заброшенные дома вскоре были растащены невесть куда. Остальные постепенно чернели, косились, врастали в землю, а их тесовые, прогнивающие крыши зарастали — с северной стороны — печальной мшистой зеленью.
Совсем зачах было Погорюй, да недавно рядом, на старых вырубках обосновался лесопункт: ангарская сосна, говорят, по всему миру шла за чистое золото. Уже построено было с десяток больших домов для семейных и несколько общежитий, контора, мастерская, гаражи, магазин, клуб. Светлые, нарядные лесопунктовские строения, в отличие от деревенских, виднелись с реки издалека. Они были полны шумного рабочего люда. Деревня отжила свой век: оставшиеся здесь старожилы начисто забросили хлебопашество, от которого не стало никакой пользы, и подались с пилами да топорами в таежную глухомань.
Едва показался Погорюй, Арсений Морошка и поведал Геле, грустно улыбаясь, печальную историю родной деревни. Геля выслушала ее молча, задумчиво, кажется, без особого интереса, но затем, спохватившись, спросила:
— И отец убирал здесь камни?
— Отец рыбачил да промышлял, а вот дед — тот смолоду облазил реку до самой Кежмы, — ответил Арсений. — Могучий да бедовый был дед-то мой, а за уборку камней купцы хорошо платили. А стал постарше — начал водить суда: ход знал без всякой лоции.
— Вот когда началось здесь!
— Считай, чуть не сто лет назад.
— Значит, по стопам деда?
— Надо же доделать дело.
— А здорово же ты хлопочешь за свой край, — отметил Кисляев.
— Мне он, мой край, и так по душе, — ответил Морошка. — Хочу, чтобы он полюбился всем, кто когда-нибудь появится здесь.
— Но хлопот тут еще много!
— Будут, — согласился Морошка и, взглянув на Гелю, улыбнулся ей уже не грустной, а немного озорной, мечтательной улыбкой. — Однако нашим детям уже не придется возиться здесь с камнями. Мы уберем.
— А уж потом на Усть-Илим, — подхватил Кисляев. — Надо хоть одну станцию построить от начала и до конца. Чтобы вспомнить было что.
— Значит, еще пожить здесь собрался? — презрительно спросил его Уваров. — Подкупили тебя, что ли?
— Околдовали.
— Забавно.
— Сказали одно заветное слово: надо…
— Ну, как хошь, так и действуй, а за меня не решай, — заговорил Уваров, сердито кося на Кисляева острые черные глаза монгольской прорези. — Я и так по глупости поддался твоим уговорам. Вот и гну целое лето хребет, отвечаю за твою сознательность. А я гонял бы да гонял в Братске на самосвале и жил как человек. Валяйте, куда хотите и когда угодно, а я поскорее в Братск. Хочу быть строителем.
— Мы и так строители!
— Одно звание! Есть стройконтора. Получаем деньги из Братска. А что из этого?
— Мы строители речных путей, — тихо и обиженно добавил Морошка. — Таких немного.
— А где наша работа? Кто ее видит? — прицепился Уваров, не на шутку расстроенный тоскливыми воспоминаниями о Братске, своей заветной мечте. — Вся наша работа — на дне реки. Ее никто не видит. Начнут теплоходы подниматься по шивере напрямик, а пассажиры даже и знать не будут, что идут нашей прорезью. А вот настоящие строители, те построят станцию или город — любо поглядеть! Работа на виду, вечная! Таких строителей всегда добрым словом вспомнят.
— И в Братске много работы под водой, — ответил Морошка. — На станцию будут глядеть, это верно. Однако не все, что торчит на виду, вечно. Везде в мире немало понастроено такого, что и в глаза-то не глядели бы. И те строители, я думаю, часто ворочаются в своих гробах. Вечная работа та, какая нужна людям, пусть она и неприметна.