Зверь в тени

На пути к их дому, который теперь был нашим, я вдруг так резко остановилась, что Джуни врезалась в мою спину. Я настолько распереживалась из-за предстоявшего выступления на окружной ярмарке, что заметила пустую подъездную дорожку лишь в самый последний момент.
– Что это? – спросила, обходя меня, Джуни. – Папа уехал?
Я кивнула:
– Похоже на то.
У Джуни вырвался вздох. Привычный мне звук, который я слышала множество раз, старый, как звезды.
– Я пойду в свою комнату, – пробормотала сестренка.
Я послала ей воздушный поцелуй.
– Спасибо тебе, Июньский Жучок. Это ненадолго, совсем на чуть-чуть.
Дело было не столько в том, что отец заботился о маме, находясь дома. А, скорее, в том, что какая-то ее часть – очень важная часть – всегда проявлялась лишь в его присутствии. А когда рядом оставались только мы с Джуни, она куда-то девалась.
И плакала мама меньше, когда отец был дома.
«Дело женщины – не только поддерживать в доме порядок, но и сохранять в нем счастье», – сказала мама однажды, целую вечность назад.
Я немного подождала. И услышав, как защелкнулась за Джуни дверь на втором этаже, на цыпочках подкралась к родительской спальне. Джуни уже достаточно повзрослела, поэтому мне следовало защищать ее от этого. Но и веской причины, чтобы делать это обеим, тоже не было. Во-первых, у меня уже имелся опыт. А во-вторых, несмотря на тревожащие изгибы, чуть ли не в одночасье преобразившие тело сестренки, ей все-таки было только двенадцать.
Прежде чем постучать, я приложила ухо к маминой двери. В спальне было тихо.
Стук-стук.
Я замерла в ожидании.
Ничего.
Я еще подождала. Сердце заколотилось. То, что за дверью не слышалось рыданий, было хорошо. Но эта подозрительная тишина? В последний раз все закончилось вызовом «Скорой помощи». Ощущение дежавю было настолько сильным, что под его гнетом – от осознания серьезности ситуации – мои ноги отяжели, и на секунду я даже схватилась за стену. Однажды, еще до всего этого, мать сказала мне: «Если ты испытываешь дежавю, надо сделать что-нибудь, совершенно несвойственное тебе. И тогда чары рассеются». Решив наглядно показать мне, что можно сделать, мама оттопырила ладонями уши и надула щеки. Как же я тогда хохотала!
А сейчас мне стало не до смеха.
Но, невзирая на сдавленность в горле, я распахнула дверь спальни. Распахнула поспешно, чересчур поспешно.
Лучше было разобраться и покончить с этим как можно быстрей.
  
Глава 5
 
Очертания ее тела просматривались под покрывалом – абсолютно неподвижным. Его не колыхало даже слабое дыхание. Обычно мать даже в худшие дни укладывала волосы и делала вечерний макияж, поэтому ее темные пряди, хаотично разметавшиеся поверх одеяла, повергли меня в ужас. Страшась обнаружить ее похолодевшей и застывшей, я метнулась вперед.
– Мама! – вскричала я.
И принялась ее трясти, а ноги онемели.
Мать забурчала, отпихнула мои руки и – с затуманенными глазами – медленно уселась на кровати.
– Что такое, Хизер? Что случилось?
Я моментально испытала облегчение. Еще через миг ногам вернулась чувствительность, горячая кровь прилила к лицу, глухо застучала в ушах. Я постаралась сохранить тон спокойным. Если бы мать сейчас, уже пробудившись, расслышала в моем голосе хоть малейшую дрожь, она бы меня выбранила.
– Ничего, мама. Прости… – Я быстро соображала, как выкрутиться. – Я просто хотела тебе сказать, что мы с Джуни вернулись с репетиции.
Мать откинула с лица спутанные волосы, потянулась за пачкой сигарет на прикроватной тумбочке. Огонек вспыхнувшей зажигалки в затененной комнате очертил ее заострившийся подбородок. Как и всегда, при взгляде на лицо матери меня переполнила гордость. Ее чрезмерная худоба, ее кости, проступавшие под истончившейся бледной кожей – все это было неважно. Для меня важным было другое: ее глаза – они были огромные, сине-фиолетовые; ее нос – мягкая пирамидка; ее губы – пышные подушечки.
Красота моей матери была изысканной, утонченной.
И если бы не черные волосы, они с рыжеволосой Джуни могли сойти за двойняшек.
 
А я… я относилась к другому подвиду. Нескладная барабанщица. Девушка-уродина: слишком высокая, с костлявыми коленками и локтями и стрижкой «длинным клином» в стиле Дороти Хэмилл, давно вышедшей из моды, зато прикрывавшей мое обожженное ухо. Но, глядя на маму, я забывала про себя. Настолько красивой она была! Мне отчаянно захотелось раздвинуть шторы, впустить в спальню лучи вечернего солнца и позволить им упасть на мамино лицо, чтобы я могла полюбоваться ею.
Но у меня хватило ума этого не сделать.
– Как все прошло? – поинтересовалась мама.
Мне потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить, о чем мы говорили.
– Мы хорошо порепетировали, – ответила я, разгладив наморщенный лоб. – Правда, хорошо. А в эти пятницу и субботу мы будем играть на окружной ярмарке. Это наше первое настоящее выступление на публике.
Я не собиралась сообщать матери о выступлении. Иногда она прекрасно воспринимала такой объем информации. Но бывало и по-другому. «Как она отреагирует сейчас?» – пронеслось в мыслях. Я видела, как мать напряженно обмозговывает мою новость. Ее лицо сначала замерло, потом на нем отобразилась усталость. В ожидании ответа, созревавшего в ее голове, по затылку у меня пробежал холодок.
Но вот, наконец, к счастью, правильные слова встали на свои места и сложились в совершенно нормальное предложение:
– Замечательно! Мы с отцом придем посмотреть, как вы играете, девочки.
Сознавала ли мать, что лгала? А какая, в принципе, разница? Стоило ли ее расстраивать? Сегодня у нас выдался хороший денек. Я поймала себя на том, что терла свое целое ухо, массируя его большим и указательным пальцами. И опустила руку.
– Это необязательно, мам. Мы будем выступать на разогреве. Поиграем минут пятнадцать, и то в лучшем случае. А на ярмарке многолюдно и шумно. Да еще и вонь, наверное, будет жуткая. Тебе лучше остаться дома.
– Ерунда, – заявила мать. И, пригладив волосы, уложила их так, как укладывала всегда, когда они с отцом уходили из дома на званый обед. Ее взгляд смягчился, и мне стало интересно: «Она тоже об этом подумала?» – Мы непременно там будем, – пробормотала она наконей. – Непременно. – А потом ее взгляд внезапно сфокусировался на мне. Я слишком быстро расслабилась. – Ты будешь такой хорошенькой, если слегка подкрасишься.
Я втянула воздух носом. Мать «затачивала ножи», готовясь перейти к наступлению. С годами я научилась распознавать ее первые выпады, чтобы ретироваться до того, как мне «пустят кровь».
– Спасибо, мама. – Я попятилась к двери. – Спагетти с тефтельками на ужин пойдут?
– Мы их ели два дня назад, – прошипела мать, наблюдая прищуренными глазами за моим отступлением. Ей не нравилось, когда с ней отказывались вступить в сражение.
– Ты права, – проговорила я мягким, покорным голосом. – Мне следовало это помнить.
Я не забыла, что готовила два дня назад. А еще понимала, что смогла бы всю оставшуюся жизнь прожить без тарелки спагетти. Зато Джуни их любила, и они с отцом часто напевали эту глупую песенку «Мы разделаемся со спагетти», накручивая на свои вилки длинные нитевидные макароны. Так что мне пришлось приспосабливаться.
– Да, следовало, – сердито буркнула мать. – Ты такая забывчивая, ненадежная девочка.
Ноги поднесли меня уже почти к самой двери. Не отворачиваясь от матери, я протянула пальцы к ручке; уголки губ изогнулись в улыбке:
– Мы можем съесть замороженные обеды. Папа принес их целый набор. Каждый выберет на свой вкус, а я разогрею.
– Прекрасная идея, – отозвалась мама; ее агрессия вмиг улетучилась, глаза устремились к задвинутым оконным шторам, рука с сигаретой опустилась в опасной близости от постельного покрывала. – Я сегодня чувствую себя не очень хорошо; возможно, даже не спущусь на ужин.
– Папе приятно, когда ты приходишь, – сказала я. – Мы все этому радуемся.