Одна откровенная ночь (ЛП)

Соглашаясь, киваю, и снова возвращаю внимание к монитору. Я провожу рукой по лбу, когда выбившийся локон щекочет мою кожу. Глядя на свою жену, я вздыхаю. Она само совершенство. Указательным пальцем тереблю нижнюю губу, предвкушая, как вечером мы будем заниматься любовью. Завтра и послезавтра тоже. Улыбаясь, гадаю, о чем я думал все эти годы. Я знал, что одной ночи будет недостаточно. И уверен, что она тоже. Очень жду вечера, хотя готов и сейчас.
— Ну вот, — усмехаюсь, наблюдая, как она смотрит в камеру и переминается с ноги на ногу. С нее довольно. Но не с меня. Поэтому я остаюсь на месте. — Минуточку, дорогая, — задумчиво произношу, — покажи мне то, что я хочу.
Она закатывает глаза, а я чувствую, как член поднимается в штанах. Ерзаю на стуле, чтобы ослабить давление. Оливия отворачивается от камеры. Я выдыхаю, стараясь выровнять дыхание, но не помогает.
— Боже, дай мне сил.
Она медленно наклоняется, выпячивая зад, а материал ее брюк от «Ральф Лорен» натягивается. Возбуждение накатывает еще сильнее, а Оливия, оглядываясь через плечо, улыбается.
— Черт возьми!
Я вскакиваю со стула и в мгновение ока бросаюсь к двери. Резко останавливаюсь, потому что что-то серьезное ускользает от моего внимания из-за спешки. Я поправляю костюм, борясь с собой. Очень хочется посмотреть на него в зеркало, чтобы проверить все ли идеально. Разглаживаю воротник, галстук, рукава в тщетной попытке избежать этого.
— Чушь собачья!
Откидываю голову назад, позволяя ей упасть на бок, и смотрю на пульт, который лежит не на своем месте из-за того, что я подскочил с кресла.
Не трогай его. Пусть будет так.
Но я не могу. Мой кабинет — это единственное святое место, которое у меня осталось.
Поспешно подхожу ближе и убираю пульт на законное место в верхний ящик.
— Отлично, — произношу я, собираясь подвинуть кресло.
Тук-тук-тук.
В голове ворох мыслей, и я почему-то ощущаю себя виноватым. Слышу шелковистый голос Оливии за дверью.
— Я знаю, чем ты занимаешься! — смеясь, буквально поет она. — Не забудь про кресло, дорогой.
Я закрываю глаза, словно пытаясь спрятаться от своего преступления.
— Не обязательно дерзить, — бормочу я, любя ее и ненавидя одновременно за то, что она так хорошо меня знает.
— С тобой, Миллер Харт, по-другому нельзя. Открой дверь, или я сама войду.
— Нет! — кричу я, зло закатывая кресло под стол. — Ты же знаешь, я люблю открывать для тебя дверь.
— Тогда поторопись. У меня сегодня еще учеба и работа.
Я иду к двери, поправляю костюм, раздраженно проводя рукой по волосам, но, взявшись за ручку, не поворачиваю ее. Меня посещает идея.
— Пообещай, что не расскажешь, — прошу я. Сдерживаюсь, чтобы не открыть дверь прежде, чем она согласится. Оливия словно магнит, который притягивает меня ближе.
— Психотерапевту? — интересуется она, хихикая. И этот смех снова возбуждает меня.
— Да. Скажи, что не сдашь меня.
— Обещаю, — легко соглашается она. — А теперь позволь мне тебя почувствовать.
Я распахиваю дверь, и она бросается мне на шею, вовлекая в поцелуй. Он длится слишком мало, а потом она целует мое заросшее щетиной лицо.
— Я могу случайно проболтаться, — бормочет она, покусывая мои губы.
Кажется, я понял. Улыбаюсь.
— Что ты хочешь за молчание?
— Ночь любви, — уверенно и без промедления заявляет она.
— У тебя все равно нет выбора.
Я крепко обнимаю ее за талию и несу к дивану. Усаживаю на колени, продолжая целовать.
— Это бессмысленная дискуссия. Я согласна.
— Умная девочка. — Звучит, конечно, высокомерно, но без разницы. — Спасибо, что пришла ко мне, дорогая.
Она отрывается от моих губ, и я тихо рычу, но вскоре забываю об обиде, когда смотрю в ее идеальное лицо, обрамленное великолепными волосами. Мои пальцы мгновенно погружаются в пряди.
— Ты каждый день благодаришь меня, как будто это мой выбор, — шепчет она.
Я приподнимаю брови.
— Я никогда не заставляю тебя делать то, чего ты не хочешь, — напоминаю ей, наслаждаясь нахальным взглядом, брошенным в мою сторону. — Неужели наоборот?
 
— Не-е-ет, — говорит она, раздраженно растягивая слово. — Но эта твоя привычка мешает мне работать. Думаю поговорить с твоим психотерапевтом об этом.
Я усмехаюсь.
— В таком случае я не буду больше пользоваться ее услугами.
Оливия права. Да, у меня появились новые успокоительные ритуалы, но ведь со многими проблемами я борюсь, так что меня нельзя наказывать. Нужно вознаградить.
Оливия терпеливая, хотя я понимаю, что умирает от желания. Но думаю, она понимает, что никакой психотерапевт не поможет мне вычеркнуть из своей жизни любую привычку, связанную с моей женой. Тем более я уверен, что большая часть моих заскоков ей нравится. И зачем она пытается это отрицать?
Так как возражений нет, и в комнате наступает тишина, то я поглощаю Оливию, вовлекая в удовольствие. Нет ничего более совершенного, чем она в этой жизни. Я понимаю, что улыбаюсь, когда в моем сознании появляется маленький и очаровательный мальчик.
— О чем ты думаешь? — спрашивает она.
— Я думаю, что мой маленький мальчик и ты — самое лучшее в этом мире.
Ее сверкающие сапфировые глаза серьезно смотрят прямо на меня.
— Кстати, о твоем маленьком мальчике…
Мое умиротворение быстро исчезает.
— И что же он опять сделал?
В голове проносится миллион сценариев, и я молюсь, чтобы он не вытворил ничего экстраординарного.
— Он украл носки Мисси.
Я испытываю облегчение. Снова носки? Стараюсь скрыть удивление.
— Зачем?
Хотя я знаю, почему он это сделал. Оливия взирает на меня так, словно я глупец.
— Потому что они были разные.
Ей совсем не весело.
— Ну, мне жаль.
Она с презрением хлопает меня по плечу, а я обиженно смотрю на нее, потирая его.
— Это не смешно.
Ну вот опять. Сколько раз нужно это объяснять?
— Я уже говорил. Скажи всем детям, чтобы они носили одинаковые носки. И все, проблема решена.
Господь всемогущий, неужели это так трудно?
— Миллер, он у входа проверяет у детей носки.
Я киваю.
— Ну, да тщательно осматривает.
— И очень раздражается, когда они разные, а затем щиплет детей. Как ты собираешься объяснять родителям, почему их дети возвращаются из школы без носков?
— Просто. Я скажу им, как решить эту проблему. — Оливия раздраженно вздыхает. Не понимаю. Кажется, она слишком много думает о том, что остальные родители считают, что с нашим мальчиком что-то не так. — Я разберусь, — заверяю ее, глядя на свои пальцы, запутавшиеся в ее локонах. Я хмурюсь, переводя взгляд на Ливи. — Что-то в тебе изменилось. Не знаю, почему я не заметил этого раньше.
Я начинаю беспокоиться, когда замечаю ее виноватый взгляд. Она встает с моих колен, приводя себя в порядок. Я поднимаюсь с дивана, сужая глаза.
— Я вижу мою милую девочку насквозь, и сейчас она в чем-то виновата.
Она с вызовом смотрит на меня, сердито сверкая глазами так, что я почти пригвожден к стене позади.
— Я срезала дюйм!
Ахаю.
Я так и знал!
— Ты постриглась!
— У меня секлись кончики! — спорит она. — И вид становился ужасным!
— Нет, ничего подобного! — с отвращением отвечаю я, поджимая губы. — Почему ты так со мной поступила?
— Я сделала это не с тобой, а с собой!
— О, — возмущенно смеюсь я, — вот как, да?
Я иду в ванную, зная, что она преследует меня.
— Не смей, Миллер!
— Я дал тебе обещание. И сдержу его.
Я открываю шкаф и достаю машинку для стрижки, демонстративно вставляя вилку в розетку. Она подстриглась!
— Дюйм и все! Они все также тянутся до поясницы!
— Не важно! — рявкаю я, поднося машинку к голове с твердым намерением довести дело до конца.
— Отлично, — спокойно говорит она, сбивая меня с толку, — сбривай волосы. Я все равно буду тебя любить.
Рука замирает, и краем глаза я кошусь на нее. С дерзким видом Оливия прислоняется к дверному косяку.