"Фантастика 2025-1". Книги 1-30 (СИ)
Принесли медики потерянную кем-то старую автомобильную дверцу, прибили к стволу, написали ярко: «Налево пойдешь — шины пропорешь. Направо пойдешь — ящик уронишь. Прямо пойдешь — репу открутят. Сектор С-2». Или еще: «Добро пожаловать на ужин в сектор А-3. Вы будете самым желанным блюдом на нашем столе». Резвятся коллеги.
Совсем плохо с секторами, в которых идет война. Не будешь же тормозить ближайший танк и выяснять, в каком он конкретном районе этого мира собирается в тебя снаряд всадить. Лучше держаться от греха подальше. А не то влепит в борт, не глядя на красные кресты, еще на подходе к границе. Если уж, паче чаяния, кто-нибудь захочет «ОЗ» в зоне военных действий (а это бывает предельно редко людям не до глупостей, все делом заняты), пусть сами объясняют диспетчеру, как к ним попасть. И сопровождение высылают.
А уж пустыня… Какие там ориентиры! Песок он и есть песок. И любые знаки этот песочек позаметет-позанесет, не найдешь, где и было. Дюны трактор схоронить могут. С легкостью. Нет, есть в пустыне и колодцы, и тропы, и города даже — частью мертвые, частью населенные. Но так уж сложилось, что на границах один песочек голимый. Каковой сейчас наблюдаем. Хороший такой, чистый. Много его. Можно бы в куличики поиграть, да рассыплются без воды.
Диспетчеры полученные от машин данные суммируют и пасьянс раскладывают. Он неполон, основан наполовину на догадках. В процессе работы уточнится. А что кому-то придется несколько десятков лишних миль прокатиться — что с того? Клиент до прибытия помощи уже не помереть — остыть успеет, так все претензии к бригаде. Пошто вовремя не приехали? Ничего не знаем, обязаны.
Включена рация. Машины перекликаются с диспетчерской и между собой.
— Зенит, я Рашид-восьмой. У меня улица Старых Вязов, это хрен его знает какой квадрат. Я стою в Эф-первом, берег Чернушки.
— Машины, кто слышит линейную сто тринадцать? Я недалеко от базы, внешний угол Джей-три. Справа война, а слева не пойму что. Лес, ориентир — два ржавых бензовоза. Подскажите, где я есть.
— Сто тринадцатый, как слышишь? Роберт, это Би-третий, заезд со стороны Дурнихи. Как шел от базы? Я Пионер-одиннадцать.
— Педиатры, шел нормально, от базы по равнине. Зенит-Центральная, Лиза, все поняла?
— Зенит понял вас, сто тринадцать. Запишите температуру высокую в Дурнихе. Поосторожней там, в лесу. Диктую…
Многоголосье эфира помалу идет на убыль. Слышимость сегодня безупречная.
— Прохор-Белла один-девять, ответь Зениту!
— Отвечаем.
— Вы с больной? Что у вас там?
— У нас — песочек…
Больная устала; жалуется, что затекли руки. Клянется вести себя хорошо. Отстегиваю железки. Сидит, и правда, тихонько. Наручники — прекрасное воспитательное средство. Люси перепрыгивает в салон и начинает негромко беседовать с женщиной, разбираясь в существе ее бредовых переживаний.
Душно. Темная жестяная коробка кузова раскалилась под яркими лучами. Открытые окна не спасают от жары. Тронуться бы с места — хоть немного ветерком протянет.
Помню, раз дома выдалось очень жаркое лето. Градус в тени переваливал за тридцать пять. Асфальт тек. Мозги в черепе варились вкрутую. Системы охлаждения двигателя не справлялись с работой, приходилось включать печку в салоне, чтобы вода не закипала в радиаторе. Перегон из города в областную психбольницу дальний (не по здешним меркам, конечно) — два часа в один конец. Несчастная клиентура не нуждалась в уколах и связывании: самые буйные, поварившись в такой бане, пулей летели по прибытии под гостеприимные своды приемного покоя, рады-радешеньки оказаться в тени и прохладе. О, дождались!
— Психи-Безумные один-девять!..
— Спасибо за комплимент.
Впрочем, не одна Лизавета отпускает подобные шуточки. В сознании чуть ли не всех коллег мы прочно отождествились с нашей клиентурой. Стандартный вопрос, без всякой задней мысли: «Психи на базе?» Про педиатров не скажут «Дети», про реаниматологов «Трупы», а?
— Рекомендуемый маршрут… — Вроде бы недалеко. И то хлеб. Приморились уже, неохота долго кататься. Может, Бог даст капельку посачковать?
— Как поняли, Придурки-Бешеные один-девять?
— Утомила, шутимши…
Еще чуток задержались. Вернувшись на пару кварталов назад, залили все емкости, нашедшиеся в машине, водой. По утверждению Нилыча, если срезать уголок по песку, получится совсем близко. Что ж, ему виднее. География этого странного мира не переставала меня озадачивать.
Вот, например, здесь, у водоразборной колонки, приятная прохлада. И раскаленные пески в трех сотнях метров — вон они, видны в конце улицы. Яичницу на камнях можно жарить. Свободно. Как так?
Налились водой по уши сами. Не забыли про больную. И — вперед.
Ревет натужно двигатель. Шины вязнут, закапываясь в песок. Воет раздаточная коробка — включен передний мост. Вездеход передвигает наши сбитые жесткими сиденьями задницы в нужную сторону. Потеем.
Люси выбралась из моего насквозь промокшего кармана, недовольно почистилась и принялась развлекать меня местными легендами о сокровищах мертвых городов и невероятных приключениях охотников за ними. Нилыч вносил дополнения. Через некоторое время встретилась старая дорога, ведущая приблизительно в нужном нам направлении. Ехать по ней было значительно легче, несмотря на то что ее полузанесло песком.
— Уфф. Хорошо-то как! А то все вверх-вниз, вверх-вниз. Так и до морской болезни недолго.
Подтверждая мои слова, больная высунула позеленевшую физиономию в форточку. По борту хлынула обильная рвота. Подняв перепачканное лицо, женщина завопила:
— Господа санитары! Господа санитары!
— Что тебе? — недовольно просунулся я через перегородку. — Зачем орешь, как больная кобыла? И где ты увидела санитаров?
— Не бейте меня, господа профессора! Взгляните в окно, пожалуйста! — Она тыкала рукой в форточку, показывая куда-то немного сзади.
— Да кому нужно бить тебя, уродина, — проворчал я и перевел взгляд в ту сторону.
Действительно, за окном громоздилось нечто непонятное. И как это никто из нас не заметил?
— Эй, краса, ты в дурку сильно торопишься?
Женщина отрицательно потрясла редкими засаленными лохмами.
— Тогда посмотрим, что бы это значило. Нилыч, сможешь встать поближе?
Я выбрался из кабины, усадив своего доктора на плечо, и побрел к странной штуковине, казавшейся абстрактной металлической скульптурой. Из рваной кучи жеваного металла торчала вверх бликующая на ярком солнце косая плоскость.
Заинтересовавшийся Нилыч, не будучи в состоянии ходить, попытался подъехать ближе, разбрасывая кучи песка и скрежеща передачами. Невесть как выбравшаяся из машины дурочка оказалась рядом с нами, опасливо поглядывая на сюрреалистическую конструкцию.
Шаг, еще шаг, поворот за пологую дюну…
— Боже мой! — Теперь, увидев все целиком, мы поняли наконец, что находится перед нами.
Зарывшийся в песок, искореженный до неузнаваемости самолет. Кабина сплющена, хвост и стабилизаторы изорваны в лоскутья, одно крыло пропало неведомо где, другое, надломившись, торчало прямо в зенит. Четырехлопастной пропеллер, оторванный при падении, воткнулся в дюну крестом — памятником жертвам катастрофы.
— Как же он сюда попал? — прошептала возбужденно дышащая мышка мне в ухо.
Я прикинул возможный ход аварии. Сильно походило на то, что пилот пытался совершить посадку на дорогу, по которой мы только что ехали. Не то он промахнулся, сажая машину, не то не удержал ее на бетоне, возможно, из-за неисправности управления или же сильного бокового ветра. Съехал на песок, поломав на высокой скорости шасси, и машина закувыркалась, превращаясь в металлолом, убивая находившихся внутри. Сомнительно, чтобы кто-то мог уцелеть.
Я изложил свои соображения бригаде. Нилыч покачал головой, Люси, соглашаясь с ним, пискнула:
— Нет, Шура. Это невозможно. Дело в том, что здесь нет самолетов. В этом мире их просто не существует. Есть боевые вертолеты там, где воюют, и вертолеты линейного контроля нашей станции. А самолетов нет и никогда не было. Многие живущие здесь даже не слышали о них и ни разу не видели даже на картинке. Здесь не могло оказаться такой штуки, никак не могло.