"Фантастика 2025-1". Книги 1-30 (СИ)

Ага, вот выход! Сейчас я его в автомобиль-то и заманю.
— Брат, оно тебе надо, чтобы у тебя в квартире труп лежал?
— Да вы что! Деньте его куда-нибудь.
— А ты поможешь носилки нести? Если поможешь, увезу.
— Помогу, помогу, только заберите. А то вон за стеной говорят: «У него в квартире труп».
— Тогда я пошел за носилками.
План прост: принести носилки, погрузить на них одеяло, и пусть клиент помогает тащить до машины. А остальное уже дело техники. Заручившись согласием клиента, двинулся к выходу В дверь постучали. На пороге стоял молодой офицер полиции. Слава богу!
— У вас наручники с собой? — спросил я, понизив голос.
— Нет, а в чем дело?
Я сжато обрисовал в чем.
— Ну, вдвоем-то мы его и так дотащим.
Пьяница заметил наши перешептывания и занервничал:
— Почему вы меня обвиняете? Я не убивал его!
Сообразительный офицер тут же сориентировался в ситуации:
— Никто тебя не обвиняет. Нужно просто проехать с нами, дать показания.
— Проехать? На расстрел?!!
— Не переживай, просто так у нас не расстреливают. Мы тебя будем судить справедливым судом. С присяжными, с адвокатом. Как по закону положено.
— Правда? — Алкоголик подуспокоился.
— Правда, правда, — заверил офицер, с видимым трудом подавляя смех.
Мы прошествовали к машине стандартным строем — впереди я, потом больной, сзади полицейский, — так, чтобы по возможности предупредить попытку к бегству. Такое построение отработано годами, если не веками. Надо же, другой мир, другая жизнь, а полицейский понимает меня без слов. Есть, видимо, вещи, не меняющиеся нигде.
У автомобиля клиента поджидало жестокое разочарование. Вместо желанной доставки пред очи справедливого суда он стал жертвой совершеннейшего произвола. Не успел бедолага сказать «мяу», как оказался крепко перехваченным выше локтей прочнейшей парашютной стропой. Я легонько потянул за конец, и локти связуемого сошлись чуть ли не у лопаток. Парочку узлов увенчал сверху кокетливый бантик, и офицер, поняв, что здесь уже справятся и без него, молодцевато козырнул и отправился по своим нелегким делам.
Попытки протеста со стороны родимого были пресечены демонстрацией оному внушительной резиновой палки, извлеченной из-под сиденья. Мужичок заткнулся, погрузившись в тяжкие думы о несправедливости жизни. От алкогольного делирия его, безусловно, излечат. Но я сильно подозреваю, что за помощью к полиции он обращаться теперь не станет, что бы там с ним ни произошло. Равно как и к «Скорой».
Люси, восседая на приспущенном стекле кабины, заинтересованно наблюдала за нашими телодвижениями. Хлопнула дверца салона, лишенная изнутри ручек, и мышка полюбопытствовала:
— У тебя не чрезмерно ли шустрый труп?
— Да есть такое дело.
— И что же теперь, в морг его?
Алкоголик застонал, окончательно уверившись в самых страшных своих подозрениях, но вслух протестовать не решился, памятуя о дубинке.
— Да нет, в роддом.
— Роддом?
— Ну да. Род. Дом. Родной дом. Где ему, болезному, дом родной?
До водителя дошло.
— Это что ж, опять в психушку? — взвыл Нилыч.
— А счастье было так близко! — подытожила Люси, карабкаясь по рукаву на свое место.
Автомобиль выписал на асфальте замысловатую петлю и лег на обратный курс.
  
Глава девятая
 
Гараж полупуст. Народ трудится помаленьку. В диспетчерской притушены лампы, диспетчер дремлет, подперев щеку рукой, под успокаивающее потрескивание радиостанции. Под дверью старшего врача-полоска света, придающая ползущим через нее клубам табачного дыма причудливый вид. Там, за дверью, Павел Юрьевич, должно быть, приканчивает неисчислимые кружки крепчайшего чая с целью промывки усталых мозговых извилин, засоренных всей той чушью, что понаписали линейные.
Ему, несчастному, по скупым и подчас малограмотным описаниям требуется уяснить, что же было с больным, соответствует ли случившемуся поставленный диагноз, а поставленному диагнозу — лечение. Да своевременно вставлять пистон за все огрехи — дабы учились работать и не чудили сверх меры.
  
Шлепаю на стол диспетчеру толстую пачку отписанных карт — наши отчеты за несколько проведенных на колесах суток. Диспетчер со вздохом тянет к себе журналы регистрации вызовов — вносить в них время, диагнозы и сведения о том, куда дели больных.
Люси уже куда-то ускакала по своим мышиным делам. А может, не по мышиным. Может, просто отдыхает или чай пьет. Пойду-ка и я, пожалуй, чайку похлебаю.
Удивительно, но едальня пуста. Зато со стороны курилки шум происходит изрядный — оттуда несутся отголоски громкого спора. Надо послушать, что там не поделили.
Свободный от вызовов народ обосновался на террасочке, стащив туда разнокалиберные стулья. Э, да тут пьянка налицо!
На шаткой конструкции, родившейся когда-то журнальным столиком, имел место быть внушительный бочонок с напитком непонятным, но явно превышающим крепостью кефир. Огрызки закуски валялись на газетах.
— Что празднуем, коллеги?
— А День медика.
Я хлопнул пару раз глазами. Что, здесь тоже есть День медицинского работника, что ли?
— Да вот как получку выплатят, то и есть День медика. А не нравится празднуй столетие открывалки для ампул. Кружка есть? Тащи сюда. Ты с кем работаешь? Тоже зови. Здесь еще много. Аптека получила на месяц вперед, а мы как раз помогали коробки с лекарствами туда таскать. Ну, на недельку-то там еще, наверное, после нас осталось. Хор-рош, зараза, с вареньицем! Не спи, не спи, коллега. Дуй за кружкой и напарником.
— Он с Рат ездит, она непьющая.
— Как это непьющая? В тебя вот сколько пива за день влезет? Ведро? Это при том, что сам весишь семьдесят кило. А уважаемая доктор Рат откушивает пивка втрое больше собственного веса. Легко. Мы специально замеряли.
— Но крепкого-то не пьет.
— Не пьет.
— Значит, непьющая.
— И то правда.
Я сбегал в машину за кружкой, прихватив попутно кое-какую закусь. Спящий Нилыч открыл один глаз и, поняв существо моих хлопот, потребовал:
— В клюве принеси.
Я посулил и припустил обратно.
В углу кто-то бренчал струнами, настраивая старенькую гитару. Семидесятиградусный спирт упал в желудок горячим комом, расслабляя тело. Мытарства последних дней потихоньку отходили в сторону. Пожевал какой-то овощ, закурил… Гитара был настроена, и не лишенный приятности голос повел:
 
 
Я тебе не дарил букетов
 
Алых роз, голубых фиалок,
 
Георгинов, пышно расцветших
 
В украшенье осенним садам…
 
Всех цветов нашей бедной планеты,
 
Вероятно, было бы мало,
 
Чтоб букет получился достойным
 
Возложенья к твоим ногам.
 
 
Любовь, цветы, свидания… Сочная, крупная, как апельсин, луна над теплым морем… Как все осталось далеко, как безнадежно далеко! А скрытый в тени певец продолжал щемяще:
 
 
Я с тобой не гулял по паркам
 
Томной Вены, Варшавы вольной,
 
По бульварам шального Парижа,
 
Заметенным потоком листвы.
 
Миг не видеть тебя мне жалко,
 
Час не видеть тебя мне больно,
 
День не видеть тебя мне горе,
 
Но об этом не знаешь ты.
 
 
Стихли разговоры. Народ примолк. Кто-то судорожно прихлебывал из кружки, запивая ком в горле.
 
 
Каждый день прихожу я к морю,
 
И оно мне покой возвращает
 
Лишь наутро случайный прохожий,
 
Подошедший к соленой воде,
 
Коль знаком хоть немного с любовью,
 
По следам на песке прочитает
 
Те слова, что я вновь не решился
 
Предложить не волне, а тебе.
 
И с надрывом, с болью:
 
Я хочу подарить тебе слово,
 
Что дороже всех бриллиантов,
 
Я хочу подарить тебе песню,
 
От которой заплачет песок.
 
Я хочу подарить тебе сердце
 
Но тебе ведь не этого надо.
 
В самом деле, зачем тебе сердце?
 
Для чего тебе мяса кусок?