"Фантастика 2025-54". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
Вскоре от виллы делла Торре отъехала вереница карет, окруженных верховыми во главе с Луиджи. Главный охранник графа выглядел сердитым и озабоченным: поездка не предвещала для стриксов ничего хорошего.
Кареты остановились неподалеку от площади Синьории. Нарядные гости, предвкушая интересное зрелище, двинулись туда, где шумела толпа. Охрана, окружив аристократов, бдительно следила, чтобы к ним не подошел ни один горожанин.
Перед башней Палаццо Веккио возвышался помост, на котором торчало огромное уродливое чучело, изображающее дьявола. У ног его громоздились «анафемы» – парики и флаконы духов, книги, чертежи и портреты прекрасных женщин, шелковые и бархатные платья, дорогие кафтаны, меха, подзорные трубы и инструменты ученых, мячи, шахматы, маски… Горы предметов, коими, по мнению Савонаролы, безнравственные флорентийцы радовали беса. Помост окружали монахи, за ними – трубачи, дальше стояли горожане. У каждого в руках пылал факел – именно их огонь Лукреция приняла за далекую зарницу.
Люди смеялись, обменивались шутками, как будто собрались на самый радостный праздник. Но граф чувствовал витающий над площадью дух ярости и злобы.
– Идут! – истерично выкрикнул кто-то, и толпа замолкла, благоговейно взирая на длинную процессию.
Джироламо, в убогом рубище, шел медленно, молитвенно сложив руки перед грудью. Лицо его было скрыто капюшоном рясы. Его сопровождали дети-инквизиторы – самое истовое, самое преданное и страшное воинство проповедника. Двигались молча, опустив глаза.
Савонарола взошел на каменный помост перед башней, замер неподвижно, ожидая, когда воцарится полная тишина. В ожидании его проповеди люди затаивали дыхание, боясь нарушить священное молчание.
– И видел я во сне два креста, – вдруг произнес Савонарола шепотом, но его тихий голос волшебным образом разнесся над площадью. – И один из них стоял над Римом в черном вихре смертоносном, и звался он – крест Гнева Господня…
В толпе раздались испуганные вздохи. Женщины прижимали ладони к губам, подавляя рыдания, мужчины смотрели на проповедника во все глаза, боясь пропустить даже слово, даже жест… А голос Джироламо становился громче, увереннее:
– И второй крест восстал над прекрасной Флоренцией в сиянии ангельском, в божественной лазури. И звался он – крест Милосердия Господня…
На лицах людей расцветали облегченные улыбки, в глазах сияла радость. Савонарола продолжал:
– Се, время настало! Время настало выйти из-под власти церкви, где поселился Сатана! Слушайте меня! Слушайте меня, люди Флоренции, слушайте, братья и сестры! Ибо, подобно ветхозаветному пророку, передаю вам лишь веления Божии! А кто усомнится в этом, тот пусть будет проклят во веки веков!
– Аминь… – простонала толпа.
Капюшон рясы упал на плечи, открывая лицо Джироламо – худое, изможденное постами и ночными бдениями. Ноздри огромного вислого носа яростно раздувались, уродливо выпяченная нижняя челюсть придавала ему выражение невероятного упрямства.
– Грехи Рима силою делают меня пророком! – гремел Савонарола. – Грехи, кои я призван обличать! Суеты, отвращающие вас от Бога, братья и сестры, – они везде! Стыдитесь, ибо погрязли вы во грехе! Ваши женщины тщеславны и алчут лишь красоты телесной. Умащают себя мазями и духами, красят лица и золотят волосы, пряча обличье, данное им Господом. И некогда им уж молиться, нет времени на благочестивые помыслы. Гляди! – бешено выкрикнул Джироламо, выбрасывая вперед руку. – Гляди, человек, вон скачет на звере багряном вавилонская шлюха! В руках ее чаша, наполненная грехом, блудодейством! Такую жену хочешь ты, человек? Будь она проклята!
– Будь проклята! – ревели горожане.
– Так отправим в огонь суеты, кои соблазняют наших жен!
– В огонь! – вопила беснующаяся толпа.
К кострищу бежали люди, бросали в груду вещей все новые «анафемы». Женщины, рыдая, срывали с себя скромные украшения, отрывали с платьев кружева, тесьму и блестящие пряжки. Молодая девушка, сжимавшая в руке большой нож, выбежала к помосту, перехватила черную косу, резко провела по ней лезвием. Швырнула роскошные волосы в костер и забилась в истерике. Жестом благословив ее, Джироламо продолжил:
– Живописцы ваши действуют в дурном направлении, изображая обнаженное тело, соблазн диавольский!
– В огонь! – отозвалась толпа.
– Поэты ваши, вместо того чтобы славить Господа, описывают любовные утехи!
– В огонь!
Горожан все больше охватывало безумие. Кто-то вопил, потрясая кулаками, кто-то падал на колени, захлебываясь рыданиями. Несколько женщин катались по земле, содрогаясь то ли в судороге наслаждения, то ли в конвульсиях падучей.
– Мудрецы ваши вторгаются в замысел Господний, тщатся узнать то, что человеку знать не должно!
– В огонь!!!
– Нравственность, верни себе нравственность, о народ мой! Молю тебя! – Джироламо опустился на колени. По впалым щекам его потекли слезы. – Вы, наконец, друзья мои, которые избраны Богом, вы, о которых я плачу денно и нощно, сжальтесь надо мной! Я ничего не требую иного, кроме того, чтобы вы угождали Богу и спасли ваши души.
– Благослови, фра Джироламо! – орала толпа.
Проповедник поднялся с колен, воздел руки над площадью. Юные девушки и совсем маленькие девочки ползли на коленях через площадь, возлагали на помост охапки цветов. Припадали к его сандалиям, целовали ноги. На лице иезуита появилась нежная, поистине ангельская улыбка – ласковая, всепрощающая.
– Жгите, дети мои. Жгите суеты и анафемы, – тихо шепнул он.
Загудели трубы, возвещая о начале великого сожжения. Костер тщеславия запылал, подпаленный сразу десятками факелов. Люди толпились вокруг помоста, каждый желал поучаствовать в уничтожении анафем. И падали, падали в пламя все новые суетные вещи…
Мадонна Изабелла вскрикнула и забилась на руках обхватившего ее кавалера. Вырвавшись из объятий, ринулась к костру, на ходу срывая с себя драгоценное ожерелье. Швырнула его в огонь:
– Благослови, святой отец!
Вслед за ним полетела горностаевая накидка. Рубиновые серьги сверкнули в хороводе огненных искр, упали в гудящее пламя:
– Благослови, святой отец!
Обезумевшая, простоволосая, она извивалась в припадке, в клочья рвала на себе бархатное платье, трясла оголенной грудью:
– Благослови, святой отец!
Другие аристократки присоединились к ней в этом безумном самоуничижении. В пламя летели украшения, гребни, муфты и веера:
– Благослови, святой отец!
Граф искоса взглянул на свою новоиспеченную супругу. Лукреция спокойно стояла, скрестив руки на груди. Губы ее кривила презрительная улыбка. «По крайней мере, мне досталась умная жена», – подумал Паоло.
Монахи взялись за руки, образовав хоровод вокруг костра, понеслись в бешеной пляске.
– Веселись, мой народ! Славь сожжение сует! – кричал Савонарола.
Люди пустились в пляс. Извивались в странном языческом танце юные девушки, скакали пожилые матроны, дергались убогие и калечные. А над этим весельем несся голос Джироламо:
– Да будет Иисус Христос провозглашен королем народа флорентийского! Да будет Мария Дева его королевой!
Паоло спокойно наблюдал за всеобщим танцем, ощущая, как над площадью сгущается огромная, подобная смерчу устрашающая сила. Странно: он не чувствовал ни дурноты, ни ужаса, которые обычно охватывали его при чьей-нибудь искренней молитве. Напротив, эта сила питала его, несла блаженство. Вскоре граф убедился: то, что исходит от толпы и от самого Джироламо – отнюдь не божественная благодать. Иначе он и его стриксы давно уже были бы уничтожены. Над горожанами разливалось облако греха – бесконечного, исступленного. «Его дар – от дьявола, – подумал Паоло, вглядываясь в лицо Савонаролы. – Он не вразумляет людей, а соблазняет их. Соблазняет тем страшнее, что использует имя Бога». Гордыня, гнев, ненависть – вот что реяло над Флоренцией во время проповеди Джироламо. «Интересно, он сам понимает, чье слово несет людям? Или искренне верит в то, что его устами говорит Господь? – спрашивал себя граф. – Так или иначе, гордыня этого человека поистине бесконечна».