Долгая заря (СИ)
— Да ладно, — мои губы отзеркалили его улыбку. — Всё, что хотел, я уже услышал. Давайте, прогуляемся лучше по вашему Хогвартсу…
— Да куда там тому Хогвартсу! — пренебрежительно фыркнул Борис Натанович. — Тут-то всё настоящее — и чародейство, и волшебство… Пойдемте, покажу вам нашу школьную обсерваторию. И столовую заодно!
Мы вышли, и я снова испытал удивительное ощущение соития времен. Бревенчатые терема на подклетях, рядом — крепостная стена с заборолами… Окружающее, по идее, должно утягивать в глубокую старину, а душа, напротив, соприкасалась с грядущим, с тем самым «прекрасным далёко».
Выйдя на солнце, я прижмурился под накатом тепла и света.
«XXI век. Утро».
Четверг, 17 июня. День
Ялта, набережная В. И. Ленина
Тяжко было Ромуальдычу. Такое ощущение жило в теле, как будто для него одного резко выросла сила тяжести. И гнетет, гнетет… Столько усилий прикладываешь, чтобы просто встать! Да и каждый шаг дается нелегко. А сядешь… Вроде бы, и полегчает, но только в первые секунды. Выдохнешь — и понимаешь, что тянет к земле по-прежнему.
С трудом выйдя на балкон, ласково отмахиваясь от Маруаты, подставлявшей покатое плечико, Вайткус опустился в кресло — сантиметр за сантиметром, как в замедленной съемке.
«А мой-то черёд… Всё ближе и ближе», — подумалось Арсению Ромуальдовичу.
Странно… Еще вчера мысль о Вечности вызывала в нем бурный протест, ужас и негодование. Это какой-то писатель-торопыга, не делая паузы, чтобы подумать, ляпнул глупость. Старики, мол, устают жить и не боятся смерти! Чушь.
Именно дедов больше всех пугает прощание навеки и уход в никуда, ведь они ступают по самому краю жизни. Что — молодежь? Даже те, кому за тридцать, уверены, что впереди у них бесконечное число лет. Но, чем старше становишься, тем лучше понимаешь — у всего имеется конец…
Сощурив глаза, Ромуальдыч глядел на море, на синюю кромку горизонта. Действительно, странно… Он спокойно рассуждает о неизбежном, а сердце не заходится в пугливом биенье.
Неужто сегодняшний день — тот самый? Вторая дата на могильном камне. «17. 06. 2004»… А что? Хороший день с утра…
Тепло, но не жарко. Море спокойно катит свои волны к берегу, и слабый прибой балуется, шурша окатанными камешками.
Вайткус усмехнулся. Марта, тайно от него, хаживала в церковь, грехи свои тяжкие замаливала… И верила в бессмертие души.
«Ей было легче… Но я-то знаю, что ТАМ ничего нет. Даже холода и тьмы. Ты ничего не увидишь, не ощутишь — тебя просто не станет. Канешь в небытие…»
Маруата вернулась на балкон, укачивая крикливое чадо. Пятрас Арсеньевич Вайткус рос зело прожорливым, днем и ночью требуя молока, да побольше.
— Маруата… — позвал Ромуальдыч.
Та услыхала слабый зов, и присела на подлокотник кресла.
— Что, любимый?
— Пообещай мне одну вещь…
— Какую? — склонилась женщина, щекоча волосами щеку сидящего.
— Когда я умру, не жди зря… Выходи замуж.
— Ну, что ты такое говоришь! — обиделась Маруата Вайткене, надувая и без того пухлые губы.
— Пообещай! — надавил Вайткус. — У Пятраса должен быть молодой папа… здоровый и сильный… чтобы играть с сыном в футбол, учить его плавать и драться…
Надутые губы Маруаты задрожали, а глаза набухли слезами.
— Любимый… — простонала она. — Не уходи! Не надо!
— Пообещай…
— Обещаю, обещаю! — торопливо слетело с языка.
— Вот и славно… — прошептал Ромуальдыч. — Поцелуй меня… Только не в лоб.
Женщина нежно прижалась ртом к сжатым мужским губам, и те дрогнули, смягчаясь в изгибе.
Так Вайткус и умер — улыбаясь.
Уловив выдох любимого, Маруата тщилась поймать его взгляд, но в глазах Арсения отразилось лишь ясное синее небо.
Пятница, 23 июля. День
Москва, проспект Калинина
— Помните, Тата, вы рассказывали о своей беседе с Семичастным в декабре девяносто восьмого? — обычно спокойная, Елена фон Ливен нервно ходила по кабинету, то цокая каблучками по паркету, ближе к окну, то глухо постукивая по истертому ковру у дверей. — Он тогда упомянул о второй точке бифуркации… Знаете, я долго ломала голову, размышляя, где же было то поворотное событие, после которого Путин из «Гаммы» понял, что с англосаксонским миром России не по пути? Между выступлением Владимира Владимировича в Берлине, в сентябре две тысячи первого, и его знаменитой мюнхенской речью в феврале две тысячи седьмого, явно произошло нечто, побудившее президента коренным образом поменять свои геополитические представления… — Княгиня остановилась. — Признаю, Тата, вы были правы — этим поворотным моментом стали… м-м… станут события в Беслане, точнее говоря, реакция Штатов на тот варварский акт. И тогда Путин впервые прямо обвинит США и Запад в помощи чеченским сепаратистам! Признаться, я колебалась, но наш друг «Антоний» всё рассчитал, а против бифуркационного анализа мне сказать нечего.
Ивернева заметно напряглась.
— Следовательно, операция «Ундина» велась не зря?
— Нет, Тата, вы проделали лишь то, что, по выражению Миши Гарина, было «необходимо и достаточно».
— Понимаю… — забормотала капитан, слабея. — Просто… Это было гадко и мерзко — подговаривать Маккейна!
— Зато сработало! — с чувством выразилась фон Ливен. — Ах, Тата… В наших тайных делах благая цель частенько оправдывает негодные средства! Возможно, сенатор Маккейн и сам взялся бы за дело, лишь бы выставить этого подонка, Ильяса Ахмадова, борцом с «кровавым кремлевским режимом». Ну, а если даже ему станет противно? Не-ет, дорогая, ваши письма сенатору, якобы от разгневанных чеченских матерей, как раз и подвигли этого «ястреба» лишний раз нагадить России! И это вовсе не мои рассуждения, а данные бифуркационного анализа — именно предоставление политического убежища Ахмадову в США станет для Путина той самой последней каплей! Помню, как я читала и перечитывала Мишины «воспоминания о будущем» — о том, как мейнстримная западная пресса в те дни разгонит тезис, что варварские акции кавказских сепаратистов — «это жест отчаяния, вызванный 'отказом режима Путина от переговоров»! Все основные масс-медиа Германии, за исключением «Нойес Дойчланд» и «Ди юнген Вельт», будут трубить одно и то же, обвиняя Путина — Путина! — в жестокости… — Метания княгини по кабинету как будто успокоили ее, и она, верная своим повадкам, присела на угол стола. — В общем, так… С этого часа начинается вторая, завершающая и решающая фаза операции «Ундина». Если мы всё сделаем правильно, то в сентябре вы, Тата, обмоете звезды майора, а я — генлейта. — Помолчав, она четко и раздельно выговорила: — В распоряжении СБС имеется запись конфиденциальной беседы Джона Маккейна с Кондолизой Райс, советником президента по нацбезопасности. Ваше задание, Тата, одновременно простое и сложное — передать эту запись лично товарищу Путину!
Вторник, 10 августа. День
«Гамма»
Сочи, «Бочаров ручей»
Летняя резиденция президента охранялась на уровне советского КГБ — на рейде покачивались пограничные катера, а любопытных курортников отпугивал внешний железобетонный забор. Был еще и внутренний, из металлической сетки, а между оградами рос ухоженный сад из алычи, фейхоа и персиковых деревьев.
Надо ли говорить, что простой человек добрался бы, максимум, до ворот резиденции? Однако Тата была особой весьма непростой…
Телохраны ее как бы не видели, а тренированные собаки лишь скулили растерянно, не разумея, почему запах есть, а ее обладательницы не видать и не слыхать…
Правда, капитан Ивернева особо не наглела — рассеянно гуляла по парку, вдыхая аромат магнолий, спутанный с йодистым запахом моря.
Главным строением бывшей госдачи, выстроенной Ворошиловым после смерти Сталина, считался двухэтажный дом с большими окнами и высокими потолками, но к нему Тата не приближалась. Зная режим и привычки «объекта», она рассчитывала выйти на Путина у бассейна.