Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия
Я: – Всем известно, что судебный процесс представлял собой большое материальное бедствие и для богатого человека, даже если он выигрывал дело. Что же касается бедного, то считалось чудом справедливости и необыкновенной милостью, если он, попав в когти закона, избегал тюрьмы и полного разорения.
Он: – Вот почему, сын мой, правление посредством суда и полиции (а именно так действовало правительство в девятнадцатом веке) не пользовалось большим уважением даже у людей того времени, которые жили при классовом строе, провозглашавшем неравенство и бедность законом бога и связью, удерживающей мир от распада.
Я: – Это, должно быть, верно.
Он: – И теперь, когда все переменилось и «право собственности», побуждавшее человека хвататься за свои вещи и орать на соседа: «Не дам – это мое!» – когда это право исчезло так бесследно, что нельзя даже шутить на эту тему, может ли такое правительство существовать?
Я: – Не может.
Он: – Да, к счастью! Потому что для какой же другой цели, как не для ограждения богача от бедняка, сильного от слабого, существовало подобное правительство?
Я: – Я слышал, что в обязанности правительства входило защищать граждан от нападения внешних врагов.
Он: – Так говорили, но разве кто-нибудь этому верил? Например, разве английское правительство защищало английских граждан от французов?
Я: – Так говорили.
Он: – А что, если бы, например, французы вторглись в Англию и завоевали ее, разве они помешали бы английским рабочим хорошо жить?
Я (со смехом): – Насколько я могу понять, английские хозяева английских рабочих позаботились о том, чтобы этого не было. Они сами обдирали своих рабочих, как только могли, в свою пользу.
Он: – Но если бы французы завоевали страну, разве они не брали бы с английских рабочих еще больше?
Я: – Едва ли. Тогда английские рабочие умерли бы с голоду и французское завоевание разорило бы самих французов так же, как если бы английские лошади и скот пали от недостатка корма. Поэтому английским рабочим от французского завоевания не стало бы хуже: французы не могли бы брать с них больше, чем брали их хозяева-англичане.
Он: – Это правда, и мы можем признать, что мнимые заботы правительства о защите бедного (то есть полезного) класса от врагов сводятся к нулю. Это естественно, ведь мы минуту назад убедились, что роль правительства заключалась в защите богатых людей от бедных. Но, может быть, правительство защищало от внешних врагов богатый класс?
Я: – Мне не доводилось слышать, чтобы богатый класс общества нуждался в защите. Когда два каких-либо народа воевали между собой, богачи обеих сторон не прекращали совместных спекуляций и даже продавали противнику оружие для убийства своих же граждан.
Он: – Одним словом, если управление государством в целях судебной защиты собственности приводило к разрушению народных богатств, то и военная защита подданных своей страны от нападения другой страны приводила к такому же разрушению богатств.
Я: – Не могу этого отрицать.
Он: – Значит, правительство существовало для разрушения народных богатств?
Я: – Так выходит. А все-таки…
Он: – Что?
Я: – А все-таки в те времена было много богатых людей.
Он: – Ясно ли вам, к чему это должно было привести?
Я: – Скажите мне лучше сами.
Он: – Если правительство постоянно разрушало благосостояние страны, не должна ли была страна обеднеть?
Я: – Без всякого сомнения.
Он: – И вот среди этой нищеты люди, в интересах которых существовало правительство, настойчиво домогались богатства, ни с чем не считаясь.
Я: – Именно так и было.
Он: – Что же должно произойти в бедной стране, где немногие обогащаются за счет остальных?
Я: – Беспредельное обеднение этих остальных. И все эти беды причинялись вредоносным правительством, о котором мы говорили.
Он: – Нет, рассуждать так будет не совсем правильно. Само правительство возникло как естественный плод беспорядочной, бесцельной тирании тех времен. Оно было только орудием тирании. Теперь тирания кончилась, нам такое орудие ни к чему, мы свободные люди. Поэтому у нас нет правительства в прежнем смысле слова. Понятно ли это вам?
Я: – Да, все понятно. Но я хочу расспросить вас, как вы, свободные люди, управляете своими делами?
Он: – С удовольствием отвечу вам, спрашивайте!
Глава XII
Об устройстве жизни
– Итак, – сказал я, – что же это за «устройство», которое, по вашим словам, заменило старое правительство. Можете ли вы дать мне о нем какие-нибудь сведения?
– Сосед, – сказал он, – хотя мы и упростили свою жизнь, отбросив многие условности и мнимые нужды, затруднявшие существование наших предков, все же и теперь наша жизнь слишком сложна для того, чтобы я мог подробно объяснить вам на словах, как она устроена. Вы можете понять ее, только живя среди нас. И, в общем, мне легче указать вам то, чего мы не делаем, чем то, что мы делаем.
– Да-а? – неопределенно протянул я.
– Вот в чем дело, – сказал старик. – Мы живем уже около полутораста лет при нашем нынешнем строе. За это время у нас сложились разные традиции и привычки. Они-то и руководят нашими действиями, направленными к общему благу. Нам легко жить, не обкрадывая друг друга. Мы могли бы затевать между собой споры и обирать друг друга, но это было бы для нас труднее, чем воздерживаться от распрей и грабежа. Вот в кратких словах основы нашей жизни и нашего счастья.
– Между тем как в старое время, – сказал я, – без распрей и взаимного ограбления было очень трудно прожить. Вы это имеете в виду, объясняя мне «пассивную» сторону хороших условий вашей жизни?
– Да, – сказал он, – это было настолько трудно, что человека, честно поступавшего с соседом, почитали святым и героем, и на него смотрели с уважением.
– При его жизни? – спросил я.
– Нет, после его смерти, – ответил он.
– Но, возвращаясь к настоящему времени, – сказал я, – не станете же вы утверждать, что ни один человек не преступает правил доброго товарищества.
– Конечно, нет, но если совершается проступок, все, до виновного включительно, сознают, что это есть случайное заблуждение друга, а не привычный образ действий человека, ставшего врагом общества.
– Понимаю, – сказал я, – вы хотите сказать, что у вас нет профессиональных преступников.
– Откуда им быть, – ответил он, – если нет класса богачей, чтобы воспитывать врагов государства посредством несправедливостей, совершаемых самим государством?
Я спросил:
– Из ваших слов, сказанных немного раньше, я сделал вывод, что вы отменили гражданское право. Вполне ли это верно?
– Оно само собой сошло на нет, друг мой, – ответил Хаммонд. – Как я говорил, гражданский суд существовал для защиты частной собственности, так как никто не рассчитывал, что можно насильно заставить людей хорошо относиться друг к другу. Когда же частная собственность была отменена, все законы и узаконенные преступления, которые она порождала, тоже пришли к концу. «Не укради!» стало означать: «Хочешь жить счастливо – трудись!» Разве есть необходимость утверждать эту заповедь насилием?
– Хорошо, – сказал я, – это я понял и соглашаюсь с вами. Но как же насчет уголовных преступлений, сопровождаемых насилием. Вы признаете, что они случаются. Разве это не вызывает необходимости в уголовном праве?
– У нас больше нет уголовного права в вашем смысле этого слова, – начал объяснять старик. – Давайте ближе к делу – посмотрим, как возникают уголовные преступления. В большинстве случаев в прошлое время они возникали как следствие законов о частной собственности, которые препятствовали удовлетворению естественных стремлений всех, за исключением привилегированного меньшинства. Они были результатом всевозможных запретов, вытекавших из этих законов. Все подобные поводы к уголовным преступлениям исчезли. Затем многие акты насилия имели причиной половую извращенность, приводившую к взрывам необузданной ревности и тому подобным несчастьям. Но если вы всмотритесь в это внимательно, то найдете, что подоплекой преступления в большинстве случаев бывала освященная законом идея, что женщина-собственность мужчины, будь то муж, отец или брат. Эта идея, конечно, исчезла вместе с частной собственностью, равно как и нелепое представление о «гибели» женщины, в случае если она следует своим естественным желаниям, не считаясь с законом. Этот предрассудок, конечно, был порожден частной собственностью.