Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия

Красный дом – это связное высказывание, построенное из отдельных вещей и интерьерных решений. В этом доме Моррис живет вместе с Джейн, но ему недостаточно просто башни из слоновой кости, в которой они с друзьями могли бы предаваться эстетическим грезам. Моррис основывает собственную фирму и фактически изобретает дизайн как отдельный вид деятельности. В этом дизайнерском бюро вместе с единомышленниками он реализует свою мечту о богемном бизнесе и преобразовании повседневной среды человека в искусство. Там царит культ ремесленничества и ручной работы. Фирма делает все – от гобеленов до мебели и керамики. Моррис возрождает шпалерное дело и занимается художественным стеклом. Его амбиция состоит в том, чтобы амортизировать индустриализацию посредством ручного творческого труда и дизайна. Художник бросает вызов индустрии, подобно тому как герой мифа бросал вызов неумолимому року.
Через несколько лет фирма становится модной и получает много заказов. Но Моррис не в восторге от собственного успеха, ведь его обои и ковры чрезвычайно дороги и доступны только высшему классу общества. Фактически он создал союз художников-декораторов и мастеров интерьера, но мечтает о гораздо большем – о преобразовании народной жизни через изменение бытовой среды, о дизайне, который спасет мир и изменит человека. Его волнует упадок прежнего народного искусства и вообще выделение искусства в отдельную развлекательную сферу в буржуазном обществе.
Полезное должно быть прекрасным и наоборот. Все остальное – лишнее. Настоящее мастерство не осознается. Вещи будут воспитывать людей. Вещи призваны ставить нас в положение и напоминать о наших возможностях [3]. Для этого нужно придать обыденным объектам быта необходимую субъектность.
Искусство – это не сумма «произведений», на которые люди пассивно смотрят в специально отведенных для этого местах. Искусству суждено вернуться к деланию полезных и прекрасных вещей, из которых составится преображенный быт для человека, освобожденного от пошлости.
Игнорируя разделение между физическим и умственным трудом, Моррис сравнивает стихосложение с ковроткачеством, успешно занимаясь и тем и другим. Ткацкий станок стоит у него прямо в спальне. Он режет по дереву. Изготавливает краски по старинным рецептам, разыскивая по всей Британии мастеров, которые помнят тайны натуральных красителей. В любом деле его захватывает материальная сторона, навык, рецептура. Он предпочитает смотреть на вещи с точки зрения их производства, а не потребления или созерцания.
В самой форме предметов, изготавливаемых людьми, выражается их отношение к природе и собственной жизни. Моррис утверждает, что если каждого человека научить точно изображать человеческую фигуру, мы уже будем жить в другом обществе. Искусство – это терапия и лучшее средство воспитания такой личности, которая интересна сама себе, а стало быть, и другим.
Эти идеи и практики сделают Морриса вдохновителем движения «Искусства и ремесла», объединившего несколько «гильдий» прикладных художников, понимавших рукотворный дизайн как способ эстетизации бытия и воспитания гармоничного человека. Моррис видел цель движения в избавлении бытовой среды от приземляющей банальности через наполнение ее символами и аллегориями, активирующими воображение и творческую волю. С этого должен был начаться большой исторический процесс сопротивления промышленному упрощению человека. С движения «Искусства и ремесла» в Британии начнется то, что позже назовут стилем модерн.
Во всем, что делал Моррис, есть привкус декоративности, но он не считал это недостатком. На его фресках, шпалерах и витражах появляются ангелы с павлиньими перьями в крыльях. Растения в его сознании стремились стать изящными надписями. Он жил, превращая цветы своего сада в эмблемы, а птиц – в единицы орнамента.
Последние двадцать пять лет своей жизни Моррис проведет в старинном доме из серого камня в деревне Кельмскотт. Там он основал свой уникальный издательский проект и печатал «Утопию» Мора, сочинения Рёскина, стихи Россетти, средневековые легенды и саги, книги по истории социализма и, конечно, свои собственные поэмы.
  
Моррис лично рисует шрифты, авторские литеры и титульные листы для книг и вместе с друзьями делает бумагу с собственными водяными знаками. Шедевры его печатни немедленно раскупались коллекционерами, тем более что тиражи были крайне ограниченны, и все же эти диковинные книги часто оказывались убыточными. В кожаных переплетах с шелковыми лентами или серебряными застежками, иногда вытесненные даже не на бумаге, а на пергаменте, книги Морриса всем своим видом показывают, что их создатель думал обо всем, кроме себестоимости. Его волновали ценности, а не цены.
Образцом книжного дела Моррис считал манускрипты времен Джефри Чосера. Он собрал в Кельмскотте большую коллекцию средневековых книг и гравюр. Вошедший в моду газовый свет был строго запрещен Моррисом в его доме, и потому гости рассматривали библиотеку исключительно при свете свечей.
Кельмскотт – любимый уголок старой Англии, куда Моррис приводит героев в последних главах «Вестей ниоткуда». Призраки будущего буквально ходят по комнатам Морриса, открывают его калитку и трогают мох на камнях ограды его дома. Моррис был очень привязан к этому месту, идеализировал его и назвал в честь этой английской деревни свое издательство.
Сейчас там музей Морриса – место паломничества эстетов и социалистов. Неподалеку от серого дома и надгробие Морриса, созданное его другом Филипом Уэббом, с которым они много работали вместе. На момент переезда Морриса в серый каменный дом этому зданию уже было более трех веков. Ивы, растущие вокруг дома, сразу же превратились в изящный орнамент фирмы Morris & Co.
3
Еще со времен учебы в Оксфорде Моррис очарован норвежскими и исландскими сагами. В 1860-е годы он выучит исландский и будет переводить саги, надеясь, что этот древний эпос станет для британской культуры тем же, чем для античной культуры был эпос о Троянской войне. Тогда же он добивается известности как литератор, романтизирующий готику. По его мнению, классическая архитектура греков замерла в академизме, но римляне начали использовать арку, которая изменила отношение к пространству и открыла долгий путь к готике. В готическом стиле выразился гордый дух свободных городов и благородного цехового труда. Готика с ее чуткой символизацией природы и эпическими сюжетами стала высшим достижением европейского стиля. Ренессанс, а потом и классицизм превозносили античность и отвлекли тем самым Европу от себя самой и собственного пути.
Позднее Средневековье не было для Морриса образцом, к которому нужно вернуться, но все же именно оно стало для него неистощимым источником художественного энтузиазма. Эддические метафоры он считал более точными и понятными, а скальдические – более образными и неожиданными, но использовал и те и другие. В поздних его романах «средневековье» становится все более условным, но зато эти вымышленные миры можно без труда нанести на карту. Наличие такой карты воображаемых мест и будет позже отличать жанр фэнтези от научной фантастики.
В сочинениях Морриса сплетаются в орнамент кельтские, ирландские и британские мотивы, сюжеты и имена. В его рыцарских историях нас ждут седые отшельники в волчьих шкурах, хитроумные карлики и поклоняющиеся медведю жители леса. Рунические заклинания гномов бегут там по лезвию меча, имя которому – Гнев. «Дом ворона» и «Дом розы» борются между собой, и повсюду встречаются говорящие имена и топонимы. Путешествия за море и ратные приключения, заговоры и клятвы, турниры и битвы… При этом в прозе Морриса мало собственно магического. Ему хватает и самой этой захватывающей жизни, чтобы увлечь читателя.
4
Еще в 1860-е годы Моррис сочиняет собственную версию рождественского гимна, где появление Иисуса – это хорошая новость для бедняков и плохая новость для возгордившихся богачей.