Столичный доктор. Том VIII (СИ)

— Приступим, помолясь.
Ассистенты, наблюдавшие этот ритуал буквально накануне, даже не дернулись. У каждого хирурга свои предрассудки, и остальных это не беспокоит, лишь бы не мешало работать.
— Скальпель.
Я протянул руку, не поворачивая голову, и инструмент лег мне в руку. Начали.
Поначалу всё шло довольно рутинно — разрез, лигатуры, разведение рёбер расширителем. Когда вскрыли плевру, я услышал тихое шипение воздуха — ожидаемый пневмотракс. Легкое спалось и в нос ударил запах гноя. Под плеврой скопился мутный выпот. Ну да, медиастинит в полной красе.
  
Между перикардом и задней стенкой грудины почти сразу нашлось плотное образование. Вот и источник всех бед. Фиброзная капсула. С одной стороны, хорошо, что так, пойди воспаление во все стороны, а с другой… Нет, о таком лучше не думать.
— Вскрываем. Подготовить салфетки и отсос.
— Готово, — через секунду ответил Бирч.
— Начали.
Я осторожно вскрыл капсулу, и оттуда хлынул гной — густой, желтовато-серый. Тут же включился отсос, откачивая жидкость. На салфетку почти ничего не попало. Пара капель разве.
Пока рассекал капсулу, скальпель уткнулся во что-то твердое. Пуля. Сейчас мы её… И тут я понял, что не помню как по-английски сказать «пулевые щипцы». Вылетело из головы, хотя я точно знаю — специально учил названия всех инструментов.
Рука осталась протянутой, но я молчал.
— Что подать, сэр? — спросила медсестра.
— Подождите, забыл слово. Что-то для пули…
— Forceps bullet extractor? — предположил Бирч.
— Да! — крикнул я. — Дайте мне эту хрень, ради бога!
— Пожалуйста, сэр, — абсолютно спокойно ответила медсестра и дала мне пулевые щипцы.
Вот она, обросла уже фиброзной тканью, но форма видна. Такая же изогнутая, как в моём сне. Я бросил ее в лоток и она глухо звякнула, стукнувшись о металл.
— Сохранить на память? — спросил Аспен.
— Ради бога, проследите, что эту дрянь зарыли поглубже. Чтобы даже сами не нашли.
— Будет сделано, сэр.
— Промываем полость и готовим дренажи.
* * *
Теперь, когда у меня спросят, какая операция в моей карьере была самой главной, я смогу точно ответить. Симплон по важности остается далеко позади. Что-то отпустило, какая-то пружина ослабла. И я наклюкался. Начали еще в кабинете Уитмена, продолжил в ресторации яхт-клуба. Сначала с банкиром, потом еще с кем-то. Как хорошо, что рядом был Жиган! Смутно помню, как он волок меня до извозчика, потом раздевал в номере.
Спал я плохо, снилось, что все никак не могу вынуть пулю. Она все выскальзывала и выскальзывала из зажима. Кажется, даже кричал от этого кошмара. Но проснулся к удивлению бодрым и почти без похмелья. Привел себя в порядок, позавтракал, поехал в больницу. Успел к утреннему обходу. Он начался в палате Агнесс. Бледность слегка спала, а вот круги под глазами стали даже больше. Я проверил карту — панацеум колят по графику, давление в норме, температура тридцать семь и четыре десятых. Аккуратные сестры рисовали по точкам под линейку диаграмму.
Дождался, когда Агнесс проснется, откроет глаза.
— Я жива⁈ — прохрипела она.
— Леди, выпейте воды, — подала стакан сиделка. — С вашего позволения я отлучусь.
Правильно, нечего здесь сидеть.
— Операция прошла успешно. Пулю удалили. И я тоже ожил, представляешь? Весь последний месяц словно зомби был.
— Зомби?
— Живые трупы. Ходят, моргают, а внутри все мертвое.
— И что дальше?
— Дальше? Лечиться! Домой пора возвращаться.
* * *
Месяц промелькнул как один день. Впрочем, что сейчас октябрь, было понятно, только если смотреть на календарь. Всё та же духотища, жара, и дожди с туманами. Агнесс шла на поправку. Я превратился в профессионального чтеца. Потому что несколько часов в день художественной декламации — серьезный вызов для голосовых связок, даже для того, кто привык читать лекции студентам. Всего два раза оставлял супругу одну — сходил в море на яхте. Негоже начинать знакомство с командой после выхода в море. И я не про них беспокоился, а за себя — мало ли, вдруг кок готовит невкусно, или боцман матерится с противным акцентом. Для порядка, конечно, облазил все внутренности корабля с умным видом. Ничего не нашел, но галочку в уме поставил — мероприятие проведено. Капитан, коренастый норвежец Свендсен, тоже ходил, кивал, давал объяснения.
Медикаментозное лечение привело к желаемому результату. Оно понятно, что теперь госпоже княгине надо беречься сквозняков и прочих неприятностей, которые могут привести к заболеваниям органов дыхания, но если сравнивать с тем полутрупом, что прибыл на «Гамбурге»… Румянец вернулся на щеки, в голове появились не идущие в русле лечебного процесса мысли. Главный признак выздоровления, как по мне, появился, когда Агнесс начала записывать в записную книжку сюжет следующей книги. О японском плену рассказала один раз, почти без подробностей. Не хочется вспоминать — и не надо. Эта тема, очевидно, уйдет в запрещенку. О чем не жалею.
Наконец, консилиум врачей британского генерального госпиталя решил, что пора уже эту пациентку выгонять. Чему мы обрадовались больше всего. Вся эта экзотика вокруг нас начала слегка доставать. Осталось дождаться, что Жиган от безделия сначала заведет интрижку с китаянкой, а потом женится.
Подготовка к отъезду, вернее, отплытию, заняла чуть больше недели. С Гилбертом мы уладили все формальности по аренде яхты. Он, кажется, был искренне рад, что «Криста» наконец-то послужит делу, а не просто будет проедать деньги. Устроили прощальную вечеринку с фейерверками для всего коллектива госпиталя. Попрощались с швейцарским консульством. Думаю, меня они будут помнить долго. Я же обещал, что моя благодарность будет существенной? А слово доктора Баталова крепкое.
За два дня перед выходом в море мы перебрались на яхту. Жили в каюте, предназначенной для владельца — просторной, с большой кроватью и окнами в пол, выходящими прямо на воду. Шанхайский шум сюда доносился приглушенно, уступая место плеску волн о борт и тихому гулу механизмов, постоянно поддерживающих жизнедеятельность судна. Это было первое место за долгое время, где я чувствовал себя по-настоящему дома, хотя этот дом и покачивался на воде.
Пострадавшим оказался только Жиган, страдающий морской болезнью. Ничего, адмирал Нельсон тоже мучился, что не помешало его карьере.
Яхта была готова. В трюмах — тонны угля, в кладовых — провизия на долгие недели, в баках — пресная вода. В каюте — наше барахло. Команда получила приказы. Мы должны были выйти на рассвете, чтобы успеть пройти устье реки до начала активного судоходства. Капитан Свендсен заверил, что всё будет в порядке. «Мистер Баталофф, „Криста“ любит море. А море любит ее», — сказал он с улыбкой, и я ему поверил.
Когда я вернулся в каюту, Агнесс ещё спала. Тихонько присел на край кровати, глядя на ее спокойное лицо в первых лучах солнца, проникающих сквозь иллюминатор. Край одеяла сполз с груди, обнажив шрам. Память о войне, будь она неладна.
Яхта вздрогнула, когда механик запустил двигатель. Совсем немного, но этого хватило, чтобы разбудить Агнесс.
— Всё, уходим?
— Да, фрау фюрстин.
— Прекрати меня так называть! — она даже не поленилась бросить в меня подушку.
— Как скажете, фрау фюрстин, — отвесил я шутливый поклон. — Так как подушки кончились, предлагаю одеться и выйти помахать рукой удаляющемуся Шанхаю.
Мы оделись, вышли на палубу. Красота! Ради нашего отъезда сегодня включили чистое небо и потрясающий восход.
Первый толчок — едва заметный, когда двигатель набрал нужные обороты. Расстояние до причала медленно увеличивается. Вот уже узкая полоска воды отделяет нас от твердой земли, от прошлой жизни. Провожающие отсутствовали — лишь тишина рассвета и нарастающий плеск воды за кормой.
  
Я притянул ее крепче, чувствуя, как она прижимается ко мне. Мы смотрели вперед, на восток, где небо уже заливалось золотом и багрянцем. Яхта набирала ход, плавно разрезая гладкую предрассветную воду. Жаль, никто нас не запечатлеет в этот торжественный момент. Жиган где-то у себя в каюте мучается, не в силах встать, а команда занята. Нанятая для Агнесс горничная, возвращающаяся в Европу дама из Нидерландов, еще не встала, наверное. Или просто решила не нарушать наше уединение.