Столичный доктор. Том VIII (СИ)

— Благодарю. Сейчас швейцарское консульство ведет ее розыски с целью эвакуации в Шанхай. Хотел бы получить возможность провести здесь оперативное лечение. Ваш госпиталь рекомендовали как лучший.
— Да, у нас есть всё, что надо хорошей больнице — аппарат икс-лучей, современная операционная, лаборатория. Сотрудники готовы взяться за самые сложные задачи. Уход на высочайшем уровне.
  
Взгляд Уитмена скользнул по книжным полкам. А там полная подборка Ланцета и прочих международных медицинских журналов. Ну что же… Лучшей рекомендации и не требуется.
— Отлично. Я готов зарезервировать палату для моей жены прямо с этого мгновения. На необходимый срок, каким бы долгим он ни был.
— В этом нет нужды. Моё вам слово: в любое время для вас будет готова лучшая палата с самым надежным персоналом. Сочту за честь оказать вам эту услугу.
— Спасибо. Со своей стороны готов на любую помощь: мастер-классы для персонала, консультации. Естественно, в качестве дружеской услуги.
— А операцию? Проведете? — вдруг спросил Уитмен.
— Не вижу трудностей. Какого рода вмешательство планируется?
— Ваша операция. Пациент Б., помните? Одномоментное удаление головки поджелудочной железы, двенадцатиперстной кишки…
— Конечно, помню, — кивнул я. — Готов повторить. Вы уверены в диагнозе? Он просто довольно редкий. Пациент здесь, в больнице?
— Да, уверены, — с расстановкой ответил главврач. — Была проведена диагностическая лапаротомия. Рак головки поджелудочной. Больному шестьдесят, он сейчас в нашем госпитале, можно провести осмотр немедленно. Но я должен предупредить вас об одной детали.
— Да?
— Он японец.
— И что, у них поджелудочная железа расположена в другом месте?
* * *
Пациент носил фамилию Исикава — человек не только состоятельный, но и знатного происхождения. Судя по всему, из тех, кому полагается клан, герб и родословная, восходящая к Аматэрасу. Жил он в Шанхае уже много лет, как объяснили — по торговым делам, а теперь решил, что пришла пора позаботиться о здоровье. Увы, затянувшееся недомогание оказалось раком головки поджелудочной. Диагноз был подтверждён, операция готовилась.
Пациент держался сдержанно и благородно — без истерик и ненужных вопросов. Самурай, что тут скажешь. Впрочем, новость, что его будет оперировать не какой-нибудь безвестный гайдзин, а сам автор методики, произвела впечатление. Исикава кивнул едва заметно, но взгляд его потяжелел: не всякому даруется честь наблюдать собственную смерть в глаза, зная, что, может быть, её удастся перехитрить.
Осмотр занял не более четверти часа: пощупал, что положено, послушал то, что звучит, заглянул, куда следовало. Умные люди не задают глупых вопросов, а приглашённые светила не тратят время на рутину. Я откланялся, предупредив, что решение о сроках и технике окончательное — за мной. Исикава снова кивнул: понял.
К моему удивлению, жизнь в шанхайском сеттльменте оказалась почти неприлично комфортной. Если забыть, где ты находишься, — можно подумать, что всё это просто окраина Вены или даже Петербурга. Чисто, освещено, вежливо, вкусно. Электричество — стабильное, рестораны — многочисленные, варьете — хоть каждый вечер.
После разговора в госпитале я отправился на почту. Надо было, наконец, выразить соболезнования Софье Александровне — вдове Николая Васильевича. Слишком больно резанула весть о его смерти. Её надо звать в Базель, обязательно. В Петербурге ей не место. А в Полтавской губернии — и подавно. Садок вышневый коло хаты я ей организую где угодно. Сразу же отписал коллегам, сотрудникам, в «Русскую больницу», чтобы знали: я жив, здоров, скоро буду, и работаю, как проклятый.
На выходе из почтамта, почти у самого входа в ресторан столкнулся с Гилбертом. Он аккуратно складывал зонтик, с досадой оглядывая небо. Раскланялись, пожали руки.
— Не выношу местную кухню, — пожаловался банкир, морщась. — После каждой трапезы с рисом во рту будто наждаком прошлись. Изжога, хоть на стену лезь.
— Так заказывайте блюда без перца, — пожал плечами я.
Он рассмеялся и тут же предложил пообедать вместе в ресторане яхт-клуба.
— Здесь, совсем рядом. Кухня сносная. И без риса.
Не стал отказываться. Обед вышел приятным — говорили о пустяках: про Петербург, плавание, подводные лодки, финансовые странности Шанхая. Гилберт оказался страстным яхтсменом. Даже, как выяснилось, владеет яхтой, хотя сам признался, что чаще платит за стоянку, чем выходит в море.
— Хотите взглянуть? — спросил он почти между делом. — Моя стоит в марине Баошана. Всего полчаса пути. Я бы с удовольствием показал. Вы ведь после обеда никуда не торопитесь?
Действительно, не тороплюсь. До вечера — свободен. Я кивнул.
* * *
— Вот она, Юджин, — с ноткой гордости в голосе сказал Гилберт, махнув рукой в сторону дальнего причала.
На воде покачивалась красавица — длинная, стройная яхта с ослепительно белыми бортами и высокой, почти театральной трубой, уходящей в небо. Даже стоя на месте, она выглядела стремительной. Чуть выше ватерлинии блестели золотые буквы: «Krista».
— Построена в Англии, на верфях Thornycroft, — начал банкир, когда мы шагали по трапу. — Сто футов, представляете? Самый современный паровой двигатель, идеальные обводы корпуса. По правде сказать, досталась по случаю. Но я её полюбил.
Палуба была выстлана тесно подогнанным тиком, пахнущим древесной смолой и воском. Всё — от лееров до медных кнехтов сверкало, как начищенный хрусталь. Это была не просто яхта, а манифестация belle époque. Машинально я отметил: её холили, будто любимого скакуна перед выставкой.
— Её строили под средиземноморские регаты и трансатлантические переходы. Максимальная скорость — двадцать узлов. Да, на угле. Но для такого класса — вполне экономично. Инженеры постарались.
Главная палуба была широкой, свободной от лишнего: лишь шлюпки, трапы, вентиляционные раструбы. Я прикинул — человек двадцать вместится легко, даже с комфортом.
— Десять матросов, капитан, его помощник и кок, — отчитался Гилберт, угадав мой взгляд. — Вся команда с опытом. Британцы и пара норвежцев. Умеют держать курс даже в самую сволочную погоду.
Салон оказался настоящей гостиной: полированное дерево, глубокие диваны, гравюры на стенах. Ни грамма вульгарного шика — только элегантная добротность.
— Шесть кают. Две люксовые наверху, остальные четыре пониже, — повёл он меня дальше. — Все с санузлами. Ванная, зеркало, шкаф — как положено.
Мы спустились в машинное отделение. Там царствовал другой мир — прохлада, запах машинного масла и влажного угля. Огромные котлы блестели, как пушки на параде. Всё было в таком порядке, что хоть стерильные салфетки застилай.
— Немец-механик требует, чтобы всё было «по инструкции». Подчиненные боятся к нему близко подойти, — усмехнулся Гилберт. — Но я доволен. Эти машины, знаете ли, с норовом. Их надо чувствовать.
Вернувшись наверх, я вдруг ощутил: шум Шанхая будто остался за стеклом. Здесь было только солнце, вода, дерево, и этот воздух — с привкусом меди, тика и далёких маршрутов.
Гилберт замолчал. Его лицо — с минуту назад довольное, уверенное — стало отстранённым. Он смотрел на горизонт, как человек, который уже попрощался с мечтой.
— Вы так яхту расписываете, будто продаёте, — сказал я, положив руки на массивное деревянное штурвальное колесо. Прямо захотелось крикнуть «отдать швартовы!». Впрочем, мой яхтенный опыт ограничивался в Петербурге больше ресторанной частью клуба, чем морской.
— Так и есть, — выдохнул он. — После начала войны все гонки свернули. А яхта… простаивает. Вы же понимаете: экипаж, уголь, стоянка, обслуживание — тысячи фунтов в год. «Криста» просто сжигает деньги.
  
Он повернулся, в глазах — тоска по тонущей инвестиции.
— Хочешь разорить человека — подари ему эсминец, — усмехнулся я.
— Я выставил её на продажу. Только кто ж купит в такое время? Все вкладываются в оружие, в заводы. А яхты… роскошь без пользы. Сегодня не до них.